Прислуга в Древнем Риме. Колумбарий


В 1875 г. на Аппиевой дороге под Римом раскопали часть колумбария, принадлежавшего семье Статилиев Тавров. Здесь хоронили их рабов и отпущенников в течение 60—70 лет, начиная с двух последних десятилетий до нашей эры и кончая 40—50 гг. н. э. По римскому обычаю над каждой нишей, где стоял сосуд с пеплом умершего, помещалась дощечка с указанием имени, а часто и должности покойного. Таких надписей в этой части колумбария 381. Количество рабов, принадлежавших Таврам, можно по этим надписям вычислить весьма приблизительно. В этом доме умерших рабов в страшные колодцы эсквилинской свалки, конечно, не бросали, но внутри рабской семьи могли происходить передвижения и перемещения: отпущенники могли уехать совсем или случайно оказаться вдали от Рима и вдали умереть; кого-то из рабов можно было услать в пригородные виллы и поместья, а то и дальше в Истрию и под Аквилею, где у Тавров были крупные земельные владения. Германца Доната, одного из охранников старого Тавра, похоронили «товарищи» — sodales. Было их 130 человек, но в колумбарии имеется только девять надписей с пометкой «германец». Раб Скирт — Symphoniacus был членом оркестра, капеллы или ее дирижером. В обоих случаях он входил в состав какой-то группы, остальных членов которой в колумбарии нет. В некоторых надписях упомянуто, что такой-то был рабом Сизенны или Корнелии, но нет никакой уверенности, что обстоятельство это неизменно упоминалось; есть надписи: «раб Тавра отца», «раб Тавра юноши», но, к сожалению, в четырех поколениях Тавров сыновья — по крайней мере старшие — неизменно именовались «Т. Статилий Тавр». Мы не знаем, оставалось ли место умершего пустым или хозяин замещал его и не одним, а несколькими людьми, не можем установить последовательность смертей, не знаем, наконец, сколько рабов было в живых к тому дню, когда последний из Тавров покончил с собой. Значение надписей в другом; они приоткрывают некоторые особенности хозяйственной жизни богатого и знатного римского дома первой половины I в. н. э. Его уклад — это стандартный уклад аристократических семей того времени с некоторыми, конечно, вариациями: иногда беднее, проще, богаче только в императорском доме; иногда с большими претензиями, например у Волузиев. Это и делает колумбарий Статилиев — по своей полноте он единственный — особенно интересным и важным. Кое-что в этих надписях подтверждает уже давно известное, но кое-что неожиданно и ново. Сначала, однако, несколько слов о самих Статилиях.

Человеком, положившим основание богатству и знатности той ветви Статилиев, о которой идет речь, был Т. Статилий Тавр, современник Августа. Принадлежал он, по словам Веллея, к роду незнатному; о его молодости ничего неизвестно. Неожиданно во весь рост встает перед нами превосходный полководец и человек с ясной трезвой головой, который умеет видеть, выбирать и оценивать. Он не сомневался, что республике пришел конец; после убийства Цезаря он с Антонием, а когда между Антонием и Октавианом начались раздоры, он пошел к Октавиану. Воевал он прекрасно, удачно и счастливо: очистил Сицилию от помпеянцев; в Африке отогнал далеко на юг кочевые племена, тревожившие римских поселенцев; закончил войну в Иллирии. В битве при Акции он командовал сухопутным войском и стремительным натиском опрокинул конницу Антония. Тавр принадлежал к небольшому числу людей, которым Август доверял безусловно, как доверял Меценату и Агриппе. Ему разрешено было держать при себе отряд вооруженных германцев — привилегия членов императорского дома. Когда Август и Агриппа уезжали из Италии, место префекта города занимал Тавр. «Несмотря на преклонный возраст, он справлялся с этой должностью превосходно», — писал Тацит, на похвалы нещедрый.

Войны в Иллирии принесли Тавру огромные богатства, и он частично использовал их, так же как Агриппа и Меценат, на благоустройство Рима. «Август не препятствовал Тавру и другим отдавать на украшение города военную добычу и преизбыток своих богатств». Тавр построил на Марсовом Поле первый в Риме каменный амфитеатр. Август отдал ему Помпеевы Сады, которыми по смерти Помпея владел Антоний, — огромный парк, спускавшийся по скату Холма Садов в долину у его подножия. Принадлежали семье и Скатоновы Сады, находившиеся где-то к северо-западу от Эсквилинских ворот. Единственный сын Статилия, член коллегии, ведавшей монетным двором, умер, по-видимому, рано, потому что на этой должности его карьера и оборвалась; он породнился с одной из ветвей старинного аристократического дома, с Корнелиями Сизеннами. От этого брака родилось двое сыновей; оба были консулами, один — в 11 г. н. э., другой — в 16 г. Последний в отличие от брата прибавил к своему имени имя Сизенны. Он приобрел особняк, принадлежавший когда-то Цицерону и находившийся на северо-восточной стороне Палатинского Холма. Брат его женился на дочери Марка Валерия Мессалы Корвина, знаменитого оратора, покровителя Тибулла. У него тоже было два сына и оба были консулами, один — в 44 г., другой, Тавр Статилий Корвин, — в 45 г. Старший покончил с собой в 53 г., не желая ожидать суда, исход которого был заранее известен: обвинение во взяточничестве и чародействе было предлогом для захвата его имущества, в частности парка, о котором мечтала Агриппина. Парк этот находился на Эсквилине и был насажен дедом, а может быть, и прадедом несчастного консула. К нему примыкала площадь — форум Тавра; она была разбита кем-то из этой семьи и украшена семейным «гербом» — бычачьими головами. Все эти подробности позволяют судить о том, каково было состояние Тавров.

Материал, который дают надписи, следует для более удобного рассмотрения разбить по отдельным рубрикам: личная прислуга хозяев, люди, обслуживающие весь дом, и, наконец, «домоуправление». Границы, может быть, не всегда будут точны и резки, но некоторую систему эти рубрики вносят.

В состав личной прислуги входят лакеи, цирюльники, «ведающие гардеробом», «сопровождающие» и носильщики.

Кубикулярий помогал хозяину при одевании и раздевании, оправлял постель, приводил в порядок спальню и вообще прислуживал хозяину. Цезарь, когда его захватили пираты, оставил при себе врача и двух кубикуляриев. Когда арестованного Цецину Пета отправляли в Рим, его жена Ария просила взять ее с ним на корабль вместо «рабов, которых вы приставите, чтобы подавать кушанья консуляру, одевать и обувать его». Кубикулярий был персоной среди домашней челяди: он близко стоял к хозяину, знал его вкусы, привычки и слабости и, случалось, отождествлял себя с хозяином. Часто от него зависело, допустить к хозяину посетителя или нет, и Сенека, наблюдатель острый, не зря говорил о «лакейском высокомерии»— supercilium cubicularii. Кубикуляриев названо девять; они все рабы. В трех надписях сказано, при ком эти люди состояли; Афтон был кубикулярием у Тавра-отца, а Клар — у Тавра-юноши, но уточнить, какие это были Тавры, невозможно. Отпущенник Филерот состоял кубикулярием при Корнелии, жене консула 16 г. Об остальных ничего неизвестно.

Римляне I в. н. э. брились — бороду начали отпускать только при Адриане. Бритье было операцией мучительной: нет стальных бритв, нет мыла. Марциал посвятил искусному брадобрею прочувствованную эпитафию, и он же назвал разумнейшим в мире существом козла: «живет с бородой». Брились и подстригались обычно в цирюльнях, но в богатых домах имелись собственные брадобреи; в колумбарии похоронили двоих; была и «парикмахерша» Эротида, заботам и уменью которой поручались женские головы. Все трое рабы.

Хозяйский гардероб поручен вестиарию: он следил за хорошим состоянием одежды, проветривал ее и укладывал, смазывал от моли оливковым отстоем сундуки, где она лежала. Хозяйской одежды было, конечно, много, и в числе ее бывали вещи роскошные. К одежде причислялись и постельные принадлежности; какую ценность они могли иметь, видно из того, что Цицерон, перечисляя вещи Хризогона, ставит stragulae vestis рядом с серебряной чеканной посудой, статуями и картинами. Все три вестиария у Статилиев — отпущенники ; может быть, это не случайность: хозяин доверял дорогие вещи людям, которых знал давно и на честность которых полагался.

Когда хозяин или хозяйка выходили из дому, за ними следовали «сопровождающие». Обычай этот укоренился крепко. Даже Горация, еще бедного человека, в его одиноких прогулках сопровождал раб. Если хозяин был приглашен в гости на обед, такой «сопровождающий» стоял позади него за ложем и держал на руках хозяйские сандалии и плащ — обязанности несложные. У расчетливого Аттика все эти «сопровождающие» были обучены переписыванью книг и выразительному чтению, но было это столь своеобычно, что Непоту показалось необходимым такое обстоятельство отметить; Цицерон издевался над человеком, у которого один и тот же раб был и поваром и дворецким. Статилии похоронили пятерых «сопровождающих»: Писида «сопровождала» одну из Статилиев, а Логад — Мессалину, мать консула 44 г. Кого «сопровождали» остальные, неизвестно. Все это рабы.

Римляне любили ходить пешком, считали пешие прогулки упражнением, для здоровья необходимым, но по делам или в гости люди состоятельные отправлялись обычно в носилках. Носильщиков было 13, все рабы. Это большое число отнюдь не случайно; носилки несли самое меньшее шестеро; хозяин, хозяйка и кто-нибудь еще из членов семьи могли иметь каждый своих, только в его распоряжении находящихся лектикариев. Трое из этих рабов так и назывались «лектикариями Тавра»; один был «лектикарием Сизенны». Только над носильщиками был поставлен надзиратель; он именовался supra lecticarios, исполнял эту должность отпущенник Спинтер.

В Риме государственной почты для частной переписки не существовало, а у Тавров она была, конечно, обширной и выходила за пределы Италии: переписывались с друзьями и знакомыми, находившимися в чужих краях, сносились с управителями своих заморских имений. Надписи упоминают двух письмоносцев, оба рабы; один назван «письмоносцем Тавра».

В состоятельных семьях надзор за мальчиками с раннего возраста поручали педагогам, роль которых очень напоминает роль дядек в дворянских помещичьих семьях XVIII в. Педагог — одновременно и слуга, и воспитатель. От него требуется не образованность, а преданность и добрые нравы. В колумбарии педагогам поставлено пять надписей, и дают они кое-что новое: «дядьку» приставляли не только к мальчикам, но, случалось, и к девочкам; у Мессалины, дочери Тавра, может быть, той самой, которая позднее стала женой Нерона, педагогом был раб Гемелл, а у одной из Статилиев — отпущенник Забда. Тираннида, отпущенница, была «педагогой» другой Статилии —имя для няни, обычно не встречающееся. Кроме нее и Забды, все рабы.

Есть в колумбарии надпись: «Эпафра мальчик. Капсарий». Капсарий — обычно сверстник своего хозяина-школьника, сопровождал его в училище и нес за ним капсу, круглую коробку, сплетенную из тонких буковых пластинок, где помещались свитки, дощечки и прочие школьные принадлежности. Хозяин направлялся к грамматику или к ритору; дети богатых семей грамоте обучались не в начальной школе, а дома.

В римских образованных кругах, судя по словам Квинтилиана, давно уже шел спор о том, где лучше детям получать образование: дома или в школе. Квинтилиан решительно высказывался за школу, и у него было много единомышленников. Сын Тавра, одного из первых сановников государства, наследник огромного состояния, садится на школьную скамью рядом с сыном отпущенника, «вчерашнего раба» или ремесленника, который отказывает себе во всем, только бы набрать денег на учение сына и вывести его в люди. Обоих одинаково спрашивали, обоим задавали одинаковые упражнения и обоих одинаково пороли. Этот демократизм римской школы времен империи прошел как-то не замеченным даже у исследователей-специалистов.

К личной прислуге следует еще отнести кормилиц и берейтора Барнея, обучавшего верховой езде сына Сизенны.

Перейдем теперь к рабам, которые обслуживали не только хозяев, а — хотя бы частично — всех, живущих в доме. Они заняты приготовлением пищи и одежды.

Поваров названо трое: два раба и один отпущенник. К «кухонному ведомству» надлежит причислить еще раба-фаршировщика — fartor и «засольщика» — salarius, заготовителя всяких солений и маринадов, тоже раба. Делом фаршировщика было чинить колбасы и приготовлять всякие фарши. Колбасы были любимым кушаньем всех слоев римского населения; их можно было приготовить очень просто, добавив к мясу только чеснок, лук и острые травы, которые росли в любом огороде, а можно было взять и очень дорогие заморские специи. Кроме колбас, фарш требовался для таких кушаний, как жареный ягненок или поросенок. Изготовить фарш для господского стола было делом вовсе не простым: надо знать, какие пряности годятся, в каком количестве их брать, что можно смешивать, чего нельзя; надо помнить, чем угодить хозяину и хозяйке. Тут хватало заботы и повару, и фаршировщику. Засольщик тоже не сидел сложа руки. Чего только в римском доме ни солили, ни мариновали, ни сушили и ни приливали! И овощи, и фрукты, и разные травы, не говоря уже о мясе. Колумелла посвятил этой отрасли домоводства значительную часть 12-й книги своего «Сельского хозяйства».

Выпечкой хлеба заняты хлебопеки — pistores: два отпущенника, один раб. Слово «pistor» обозначает и мельника, и пекаря одновременно; специальности эти разъединились только в IV в. н. э., с появлением водяных мельниц. Если в доме Тавров была своя пекарня, то при ней находилось и помещение, где стояли мельницы; pistores Статилиев и мололи муку, и пекли хлебы. Естественно, возникает вопрос: только для хозяев? А рабы? Покупают они хлеб? И вообще где и как едят?

Для ответа есть единственное свидетельство Сенеки, который говорит, что раб получал на месяц или пять модиев зерна и пять динариев или поденный рацион. Раб хозяина, живущего в инсуле, чаще всего получал свой паек деньгами и натурой: в квартире нет не то что хлебной печи, но нет и очага; готовят только на жаровнях. Где тут найтись месту для раба? Ему выдадут зерно и деньги, а как устроиться с ними, это уже зависит от его умения и оборотливости. Часто раб, «обманывая свой желудок» — fraudato venfre, откладывал часть этих денег, собирая себе пекулий. Но Тавры жили в особняке, и у них были и мельницы, и пекарня, и, конечно, кухня. Колумелла рекомендовал владельцу имения сложить хлебную печь и устроить пекарню, сообразуясь с числом колонов, которые этой пекарней будут пользоваться. Горячую еду для рабов у Катона готовит вилика; у Колумеллы рабы, вернувшись вечером с поля, садятся за накрытый стол. А у Статилиев рабы носят свое зерно куда-то в чужую булочную и бегают по харчевням? В этом доме, старательно соблюдавшем, насколько возможно, уклад домовитой старины с ее хозяйственными традициями, требовавшими, чтобы хозяин обходился всем своим, рабов отпускали кормиться где-то на стороне, когда была полная возможность собрать их за домашним обедом? Такой порядок не только удерживал рабов дома, уничтожая необходимость отлучаться в поисках еды; он приучал раба к дому, располагал к хозяину — об этом расположении раба к господину заговорили уже в конце республики. Предположение, что рабам готовили горячую пищу дома, что у них была своя кухня и свои стряпухи, думается, не слишком смело и не вовсе необоснованно.

Все съестные припасы хранил, выдавал их и вел отчетность по своим кладовым и амбарам «келарь» раб Филолог, в помощники которому дан был «весовщик» Лахес, мальчик, умерший 17 лет.

Вряд ли сами Тавры носили по примеру Августа одежду, изготовленную дома, но рабов одевали в ткани домашней выработки. Восемь надписей упоминают прях; за ними надзирал, отвешивал им шерсть, назначал уроки, учил их и проверял их работу lanipendes . Были своя ткачиха и один или два ткача; починкой одежды занимались штопальщицы — их трое — и штопальщик — sarcinator, sarcinatrix . Они не только чинили порванное платье; из старой одежды вырезали хорошие куски и шили из них большие одеяла — centones, которыми рабы укрывались. Стирка, а может быть, и изготовление сукна были тоже делом домашним. В колумбарии похоронено четверо валяльщиков-фуллонов.

Для своей работы фуллоны нуждались не только в разных сортах глины, в обилии воды и большом количестве мочи, но и в специальном оборудовании: в особых загородках, где стояли чаны, в которых они исполняли свой «танец»; в больших ваннах для прополаскивания материй; в клетках, на которые натягивали выстиранные тоги, чтобы окурить их серой; в прессах особого устройства. О том, что представляла собой мастерская фуллонов, можно судить по остаткам этих мастерских в Помпеях. Мы видели, что они требовали много места.

Все 19 человек, работавших в «отделе одежды»,— рабы и рабыни.

Обувным производством у Статилиев занят был один человек— раб Диомед. Он назван sutor; слово это обозначает сапожника, латающего рваную обувь. Разница между «обувным отделом» и «отделом одежды» так велика, что чистой случайностью ее не объяснишь. Обувь, очевидно, покупали на стороне — и кожаную, и деревянную.

При доме имелся штат мастеровых, выполнявших разные работы, в первую очередь, конечно, мелкий текущий ремонт. Надписи упоминают просто fabri, все они рабы; слово это без всякого определения обозначает работников по металлу: кузнецов, слесарей. У Тавров были, вероятно, и те и другие: поправить запоры, приладить дверные шипы, выковать новую ось или задвижку — в большом доме всегда найдется работа. Fabri tignarii в строгом смысле слова — плотники: они ведали ремонтом деревянных частей, потолочных перекрытий, полов, поправляли старые сараи, строили новые. Может быть, был среди них и столяр, починявший двери и делавший простую мебель для рабов. Трое из этих людей — рабы, один — отпущенник.

Имелся еще специалист по каменным работам, отпущенник Никефор ; может быть, были еще штукатур и марморарий. В I в. н. э. стало очень модным облицовывать изнутри стены разноцветным мрамором. Сенека не упустил случая укорить своих современников за это пристрастие к роскоши. Если где-нибудь плиты разошлись, если надо было одну плиту заменить другой, если хозяину захотелось пестро облицевать свою спальню , за дело брался марморарий Никефор . Плиты следовало пригнать одну к другой так, чтобы получалась сплошная гладкая поверхность. Марморарий проверял качество своей работы, проводя по стене ногтем.

В парках работали топиарии. Их названо два: Саса распоряжался в «садах», в каком-то из дальних парков, а Феликс, — вероятно, в саду, разбитом при особняке, где жили Тавры. Топиарии — это не просто садовники, которые ухаживают за растениями. Это архитекторы, только строят они не из камней и бревен, а создают некий эстетический комплекс из деревьев и кустов. Он и рассаживают деревья, комбинируя разные породы; иногда вклинивают в парк, как это было в этрусском поместье Плиния Младшего, «некое подобие деревни»— фруктовый сад; одевают постройки и деревья вьющимися растениями, так что получается крытая зеленая галерея; особой хитрой обрезкой придают деревьям и кустам вид разных предметов, людей, зверей. Плиний Старший писал, что они создают таким образом целые картины: охоту, флот . Топиарии должны были пройти основательную школу садоводства и паркового дела; к сожалению, об их обучении ничего неизвестно. Оба топиария у Тавров — рабы.

Топиарии вводят нас в среду образованных рабов. К ним относятся актеры, музыканты, врачи, секретари, стенографист и переписчики.

Что обед у богатых римлян сопровождался чтением, музыкой и небольшими театральными представлениями, это общеизвестно. Музыкантов в колумбарии только один; актеров — comoedus — двое , все они рабы.

Врачей упомянуто двое; одного схоронили в колумбарии; другой похоронил здесь дочь и сына. Самого врача, несомненно грека, звали Люса. Имена, которые Люса дал своим детям, позволяют в какой-то степени уловить, чего он ждал в будущем и на что надеялся. Придет, конечно, время, когда он будет официально называться «Т. Статилий, отпущенник Статилия, Люса», и сына своего Люса назвал не греческим именем, а римским — «Грат». «Т. Статилий Грат» — мучительного указания на рабское происхождение уже нет. Что cognomen «Грат» в италийских, искони свободных семьях не встречается, это ему невдомек, а если и известно, то расчет у него правильный: кто, кроме заядлых антикваров, это учует? А дочь он назвал милым сердцу, родным греческим словом «Спуде» — оно же и хорошо для женщины. Судьба разбила мечты бедняги: умерла девочка, Грат не дожил и до четырех лет.

Ни^е врачей, но причастны к врачебному миру акушерка Статилии Старшей, рабыня Секунда, и массажисты — unclores , все семь человек — рабы. У Тавров была своя баня, которой ведал банщик Неон; топил ее и содержал в чистоте. Баня и была главным местом, где работали массажисты: натирали вымывшегося ароматным маслом, а затем «слегка проходили по телу руками».

Либрариев надписи называют двоих: один был секретарем Тавра — a manu, другой — переписчиком; оба рабы. Насколько ценился хороший либрарий-переписчик , можно видеть из письма Цицерона, который просил Аттика прислать к нему для приведения в порядок его библиотеки двух человек из его книжников. Тавр нанял либрария у одного из своих отпущенников. Был при доме и стенографист, актарий Эрот, раб. Что он стенографировал? Служебные отчеты и распоряжения хозяина? Книгу, читаемую нарасхват и настолько редкую, что надо было поскорее ее отстенографировать и только потом отдать в переписку? Возможно, и то и другое. Во всяком случае наличие стенографиста и переписчика свидетельствует о том, что в доме Тавров ценили книгу и мир идей не был закрыт для хозяев.

В «домоуправлении» занято несколько человек. Самое скромное место принадлежит привратнику; в этой должности у Тавров мы встретим мужчину и женщину, жену или дочь раба Пансы. За порядком в доме смотрел «дворецкий»; все должно быть чисто и прибрано; рабы, состоящие под его командой, подметают пол, обметают стены, колонны и потолки, обтирают статуи, маски предков и мебель, смазывают ее деревянные части для блеска оливковым отстоем, так же как бронзовую и серебряную посуду, которую ставят для украшения, а не для пользования. Так как атрий был наиболее парадной и самой большой комнатой и работы по уборке здесь было больше всего, то «дворецкого» и называли atriensis. Источники I в. до н. э. изображают «дворецкого» только как лицо, надзирающее за чистотой и порядком, но раньше он ведал всем хозяйством. Не осталась ли у него от тех времен обязанность следить за одеждой и обувью «городской семьи» и заведовать его гардеробом? Естественно поручить это дело тому, кто должен смотреть за порядком в доме; можно ли говорить о порядке, если у домашней челяди нет благопристойного вида?

«Дворецких» в колумбарии шесть; один из «их был «дворецким» «в садах», т. е. в особняке, стоявшем в парке, может быть, в том, который стоил жизни консулу 44 г. Все «дворецкие» — рабы.

В надписи упомянут силентиарий, отпущенник Сизены. О роли этого человека хорошее представление дает письмо Сенеки: обед; хозяин наедается до пресыщения; вокруг стоят рабы, «которым не то что заговорить, нельзя пошевелить губами. Розга останавливает всякий шопот; за кашель, чиханье, икоту — а все это не зависит от человека — все равно бьют. Целую ночь стоят немые голодные рабы». Действовать розгой и было обязанностью силентиария; он, вероятно, вообще наказывал провинившихся и был своего рода домашним палачом.

«Дворецкий» следил за порядком в доме; обязанности инсулярия — это обязанности наших домоуправов и старших дворников. Упомянуто их пять человек; все рабы, один из них Эрот, «инсулярий из Помпеевых Садов». Чтобы римский аристократ выстроил в своем парке многоквартирный дом, заселенный жильцами, это немыслимо. Вероятно другое: у Тавров в «Помпеевых Садах» была инсула — двух или трехэтажный дом, где помещались все мастерские, — а мы видели, что у Тавров была и прядильня, и швальня, и прачечная, и пекарня. Тут же жили и работники, при них занятые, и вообще все те, кто не обязан был по своей должности находиться непосредственно при хозяевах. Два инсулярия, этот самый Эрот и Кердон, жили одновременно. Что у Тавров имелись и дома, населенные съемщиками квартир, в этом можно не сомневаться. С этим источником дохода богатые римляне давно уже освоились. Таврам пришлось поставить особого человека для руководства всем этим домовым ведомством; должность его называлась ad аеdificia; ее занимал отпущенник Эрот. Он производил все юридические сделки по купле и продаже домов, оформлял договоры с отдельными квартиронанимателями или с арендатором, снимавшим всю инсулу целиком, получал деньги, принимал доклады от инсуляриев. Инсулярий должен следить за состоянием здания и за жильцами, понимать толк в строительных материалах и в ремонтных работах. Он сообщал «ведающему зданиями» о всех неполадках в доме, о жалобах жильцов и состоял при нем в подручных.

В штате домоуправления находились и «амбарщики» — horrearii; их четверо, все рабы. «Амбары» при частных домах — это картинные галереи, склады дорогих предметов, иногда книг. Горреарии исполняли при них обязанности уборщиков и сторожей.

Самое высокое место в управлении домом и домашним хозяйством занимал диспенсатор, министр финансов в миниатюре. К нему стекались все счета и отчеты, он получал и выдавал деньги, составлял ведомость расходов и доходов. Цицерон в отчаянии писал Аттику, что он не в состоянии разобраться в своих хозяйственных делах, потому что диспенсатор у него сбежал. У одной из Статилиев был свой диспенсатор. В колумбарии их трое: два раба, один отпущенник. Этот последний, Т. Статилий Авкт, был личностью примечательной. В колумбарии похоронена вся его семья, и в надписях неизменно упоминаются те родственные узы, которые соединяли покойного с Авктом. Эти надписи, вероятно, составлял он сам в спокойной уверенности, что близость к нему поднимала умершего над остальными. Что внушило ему это чувство? Пост, им занимаемый? Чувство собственного достоинства, выработантанное всем внутренним складом этой суровой и суховатой души? Через руки этого человека проходили сотни тысяч; он приобрел себе только одного раба и того сплавил Статилиям. Он пережил всех своих; надпись ему, официальную и сухую, поставила администрация колумбария — его, видимо, не любили. Он не был даже членом погребальной коллегии, детей не имел, друзьями не обзавелся. Судьба сулила ему одиночество; он приложил все усилия, чтобы сделать его полным, считая этот жребий единственным, себя достойным.

О том, какие обширные связи были у семьи Тавров, можно судить по наличию должности ad hereditates. Имеется особый человек, который ведал получением наследств, отпущенник Юкунд. Упомянуть в завещании знакомого и отказать ему хоть малую толику из своего состояния — это в римском обществе того времени акт вежливости почти обязательный. Суммы, завещаемые Таврам, могли быть вовсе незначительными, но число наследств было так велико, что потребовался человек, который вел бы все дела и ведал всеми формальностями, связанными с их получением. Отчет он представлял диспенсатору, а может быть, сначала самому хозяину.

Видное место в хозяйстве Тавров занимала сдача в аренду и сдача с подряда. Эта форма ведения хозяйственных дел была привычной с давних пор, и Тавры шли по давно пробитой торной дороге. Должность ad locationes занимал раб Зена.

Все документы в подлинниках или копиях — завещательные распоряжения, договоры, условия, отпускные, старые хозяйственные отчеты, брачные контракты, купчие, запродажные — хранились в архиве, которым ведал архивариус — табулярий . У Статилиев один табулярный был рабом, другой — отпущенником. На это место выбирали людей испытанной честности, в которых были уверены, что их не соблазнит никакая взятка, что они не выкрадут документа, нужного врагам семьи, ничего не подделают и вообще не предадут хозяина. Что они должны быть хорошо грамотными, это само собой разумеется.

В хозяйстве Тавров бросается в глаза одна особенность: у них «все свое». Рим полон булочных и пекарен, у них же хлеб пекут дома; во множестве лавок на Этрусской улице, в Субуре продаются всяческие ткани и готовая одежда, у них прядут и ткут дома. Старая традиция, еще от тех времен, когда хозяйка сама и пряла, и возилась у хлебной печи? Может быть, до некоторой степени. Но, думаю, в еще большей степени желание чувствовать хозяйственную автаркию: «у меня все свое, и я ни от кого не завишу». Марциал наслаждался сознанием, что у него на очаге дрова из собственного леса и он ест яйца от своих кур. У Статилиев размах, конечно, шире; но обзаводиться собственным персоналом по всем хозяйственным статьям — у них и пекари, и пряхи, и фуллоны, и мастеровые — их заставляло то же самое чувство.

В колумбарии Тавров хоронили и рабов, и отпущенников. Имена последних писали обычно целиком — сразу видно, «то их патронами были Статилии; что касается рабов, то имя хозяина прибавлялось обычно только в том случае, если умершего хотели как-то выделить: «носильщик Тавра», «массажист Тавра сына». Имеется, однако, еще категория рабов, занятых в хозяйстве Тавров, к имени которых присоединено прозвище с окончанием на anus: Auctianus, Philerotianus и т. д. Уже Момсен заметил, что Это рабы Статилиевых отпущенников и прозвище дано им по имени их владельцев. Почему эти люди работают у Статилиев? Может быть, отпущенник послал их как выполнителей, обязательных работ на патрона? Но Авкт диспенсатор работал у патрона сам. Приоткрывается другая возможность: отпущенник нанимал своего раба патрону. Зачем эти рабы понадобились Таврам? Специальность некоторых помечена в надписях: повар, фуллон, ткач, ведающий подрядами, переписчик, лектикарий, «сопровождающий». На обе последние должности можно было взять за силу, ловкость, представительность — это дары природные, но ни переписчиками, ни знатоками законов люди не рождаются. Каким образом у «вчерашних рабов» оказались такие мастера, что их услугами захотели воспользоваться в одном из первых домов Рима?

Пересмотрим состав рабов у отпущенников. У Статилия Басса из пяти рабов двое ребят: Ефим, «раб Басса», и Констант, оба умерли маленькими. Среди 19 рабов Посидиппа четверо детей: Кондицион, Онисим, Януарий и Феба. Это не дети Посидиппа; Онисим прямо назван рабом, Феба — отпущенницей. Само собой напрашивается предположение, что отпущенник покупает ребенка. Он стоит, конечно, гораздо дешевле взрослого, а умрет, тоже убыток невелик — и обучает его сам или отдает в учение, которое обходится, надо думать, не дорого: эти люди превосходно высчитывали, что выгодно и что убыточно. Обученный раб, «раб-специалист», становился длительно не иссякавшим источником дохода: он работал на хозяина в рабском состоянии и выкупался на свободу кругленькой суммой. Глазной врач из Ассизи заплатил хозяину 50 тысяч выкупа. Отпущенник шел тут дорогой, проложенной расчетливыми рабовладельцами в стиле Катона или Аттика.

Из отпущенников Таврова дома чаще всего упоминается Посидипп. Сам он у Статилиев уже не работал, но рабов его упомянуто 19 человек; троих он отпустил на волю. Один из них, умерший 21 года, назван verna, т. е. рабом, родившимся в доме своего господина; Посидипп, следовательно, уже больше 20 лет вел свое хозяйство. За это время он составил себе такое состояние, что ему понадобился диспеисатор и он стал перекраивать свою жизнь по мерке патрона: завел себе повара и кубикулярия; если у Т. Статилия Тавра есть лакей, почему не иметь лакея Посидиппу? Перед нами из повседневной жизни, не с книжных страниц, появляется человек из числа тех, которые доводили до бешенства Ювенала и Марциала, и не их одних.

Другие отпущенники гораздо скромнее: они или еще не успели обзавестись большим штатом, или в нем не нуждаются: два-три раба и все. Вряд ли здесь чистая случайность.

В колумбарии Статилиев поставлено отпущенникам: 99 надписей— отпущенникам Статилиев; 11 — чьим-то отпущенникам, работавшим в хозяйстве Статилиев; 22 — отпущенникам Статилиевых отпущенников. Почти 73 погребенных в колумбарии принадлежит к отпущенникам. Кроме того, в колумбарии имеется 28 надписей викариев; они принадлежали 25 рабам Статилиев. Думаю, что этих викариев было гораздо больше; осторожности ради беру только тех, при имени которых стоит «викарий». Из 28 викариев 12 женщин, 43%—почти половина. Вряд ли случайность. Примечательно и то, что раб ме входит в связь с хозяйской рабыней; ему нужен человек, который бы от него целиком зависел и только его бы обслуживал; его «наместница», или «служанка», будет вести его нехитрое хозяйство и станет его наложницей. У него есть средства, чтобы приобрести эту служанку и содержать ее и детей, от нее прижитых. И что еще важнее: у него есть уверенность, что викарию от него не отберут и жизнь, которую он налаживал, не рухнет, взорванная хозяйским капризом. Но как рабу удалось скопить денег на покупку раба или рабыни, откуда он возьмет средства их кормить и одевать? Не являлись ли эти своеобразные рабовладельцы рабами, которые, говоря нашим языком, «отпущены на оброк»: получив от хозяина некоторую сумму, они открывали мастерскую — лавку и начинали самостоятельную жизнь. Свой долг, проценты и «оброк» они постепенно выплачивали хозяину, а если доля им улыбалась, то и прикапливали денег на выкуп. Жизнь этих людей подернута таким туманом, что разглядеть можно только общие очертания, какую-то расплывчатую, едва уловимую схему. И так дорог бывает случай, когда этот туман чуть поредел, — и перед нами живой человек и живая жизнь хоть в кусках, хоть в обрывках, но реальная, конкретная — жизнь Хреста, раба Авкта, уже знакомого нам диспенсатора, которого он за ненадобностью пристроил Таврам к их амфитеатру сторожем или придверником. Место было спокойное и нехлопотливое, но в будущем ничего не сулило, и молодой раб, предприимчивый и смелый, решил устроить свою судьбу по-иному. Привалило ли ему какое-то сказочное счастье и он сразу разбогател, попросил ли он денег у Авкта или через Авкта у самого хозяина, но только он приобрел раба, поставил его на свое место, а сам взялся за какое-то дело на стороне. Оно пошло; он приобрел еще викария; была у него и «служанка», от которой имел он дочь. Женщине этой он внушил глубокое уважение к себе; умершую малютку она величает «викарией Хреста Авктианова», считая, видимо, это звание великой честью. Отцом этот удачливый и ловкий человек был прескверным: смерть девочки его нисколько не тронула — не до этой мелюзги! Покорил он не одну свою наместницу: он сумел настолько понравиться Тавру, что тот пожелал иметь его собственным рабом и купил его у Авкта. «Хрест, раб Тавра», приобрел третьего раба, и в конце концов, мы застаем «Т. Статилия Хреста» уже отпущенником.

Наличие рабов-рабовладельцев, естественно, ставит вопрос, почему хозяин вместо того, чтобы приобретать рабов самому, разрешил обзавестись ими рабу? Почему он устраняется от непосредственного распоряжения ими, почему уступает свои права собственному рабу? Он явно слагает на него какие-то свои заботы, какую-то свою тяготу. В чем дело?

Появление рабов, которые являются в то же время и рабовладельцами, растущее число отпущенников, законодательство, заботливое к ним и охраняющее их права, — все это по существу своему настолько противоречит самой сущности рабовладельческого строя, что вызвать эти явления могли только причины первостепенной важности. Хозяйственная обстановка сложилась так, что раб стал невыгоден, и в самом положении его заметили причины, по каким работа его не могла удовлетворить требования современного дня.

Уже Катон пришел к мысли, что раба надо как-то заинтересовать в работе и расположить к хозяину. Первый урок «угождения рабу» был дан им; он сам пробил брешь в системе обхождения с рабом, им предписанной: сытно его кормить, тепло одевать и следить, чтобы все его время было заполнено работой и сном. Оказалось, что этого мало: рабам, которые смотрят за волами, надо делать какие-то поблажки, «до некоторой степени угождать им», чтобы они лучше ухаживали за скотиной. Жена Катона кормит грудью крохотных vernae, надеясь этим создать добрые отношения между своим сыном и его рабами.. Интересно проследить, как рост хозяйственных запросов и улучшение быта рабов идут рука об руку. Это можно хорошо наблюдать в сельском хозяйстве. В I в. до н. э.,, когда стране потребовались большие урожаи, а хозяину большие доходы, начинают пересматривать дедовскую агротехнику и впервые отчетливо осознают, какое значение она имеет, как важно, чтобы каждая работа в поле, в саду, в винограднике была выполнена хорошо и старательно. Главный работник в сельском хозяйстве — раб, и чтобы он хорошо работал, надо внушить ему «благожелательность к хозяину». Рабу разрешено завести семью, иметь кое-какую собственность; хозяин вводит награды и поощрения; бичом разрешается действовать только, если слова бессильны. Колумелла, хозяин-рационализатор, создает целую систему обращения с рабом; хозяину вменено в обязанность заботиться не только о пище, одежде и жилье раба: в рабе надо пробудить чувство собственного достоинства, интерес к работе, преданность хозяину. Без хорошего работника никакие улучшения в хозяйстве невозможны. Колумелла это хорошо понимал, но понимал он также, что превратить раба в такого работника можно только, если хозяин энергично возьмется за улучшение его жизни и будет сам неусыпно следить за тем, что творится в хозяйстве. Ставка в основном была на хозяина. Недаром он рекомендовал отдавать имения, куда хозяин заглядывал редко, в аренду колонам; недаром так внимательно и подробно остановился на характеристике условий, при которых у хозяина будут сидеть на земле постоянные работящие колоны. Колумелла настаивал на том, что хозяйство может хорошо идти только при непрестанном подъеме агротехники; его современники сознательно отказывались от всяких улучшений в хозяйстве. Колумелла метал громы против этих «невежд», но «невежды» гораздо лучше, чем он, фантазер и мечтатель, учитывали реальную обстановку и понимали, что кое-как удержаться со своим хозяйством они смогут только, не вводя никаких усовершенствований, потому что усовершенствования эти требуют только лишних расходов и пойдут прахом при отсутствии неуклонного хозяйского надзора и при пассивном сопротивлении рабов, которых вовсе не так легко воспламенить энтузиазмом к работе, которая потребует от них больших усилий, но не принесет им никакой реальной выгоды. Хозяйственная жизнь прорывает себе новое русло — она отвергает раба; ей нужен человек, кровно заинтересованный в хорошей работе. То, что происходило в сельском хозяйстве, происходило, конечно, и в любой мастерской. Что хозяин ее задумывался над тем, как повысить продуктивность работы своих мастеров и ее доходность, это несомненно; что мысль о необходимости заинтересовать раба в его работе материально приходила ему в голову, это доказывает институт пекулия. В этом направлении хозяин и решает действовать: пусть раб заведет собственное дело и приобретет себе рабов — это избавит хозяина от нудной необходимости постоянного и мало достигающего цели надзора за ним, — пусть действует на свой страх и риск. Так появляется раб «на оброке». Этот человек держит в руках свою судьбу: от его энергии, работоспособности и разворотливости зависит вся дальнейшая жизнь и его и его семьи. Хозяин, отпуская, дает ему денег взаймы; он распоряжается ими и с бережностью скупца, и с разумной смелостью делового человека. Он наймет скромную табериу, приобретет одного-двух рабов, будет работать с ними сам до упаду, им не даст спуска — у него не вырвешься из мастерской, не побегаешь зря по городу, но все же человек он свой: сам работает, не разгибаясь, ест ту же еду, за стол посадит рядом с собой. При умении и удаче раб-рабовладелец скоро возвратит хозяину свой долг и начнет набирать денег себе на выкуп. В качестве отпущенника он сохранит ряд обязательств по отношению к своему бывшему хозяину, отныне своему патрону; хозяин избавился от раба, с которым ему стало неуютно. Тут мы подходим к идеологическим причинам, по которым хозяину хотелось отделаться от раба.

У Катона был образованный раб Хилон, которого он отдавал в наймы в качестве учителя. Хилон умер рабом; Катону и в голову не приходило его освободить. А рабовладельцы последнего века республики неоднократно освобождают рабов «за их образованнность», как замечает Светоний. «Славные грамматики и риторы», о которых он повествует, — почти все отпущенники. Стало неудобно, чтобы человек, объяснявший «Тимея» и знавший наизусть чуть ли не всего Гомера, завязывал тебе башмаки. Предки подобной неловкости не чувствовали. Не все рабы, правда, читали Платона и декламировали Илиаду; в большинстве это были люди полуграмотные, но и в обращении с ними хозяин как-то утратил прежнюю непосредственность. Он не может обойтись без раба, он приучен смотреть на него как на существо низшее, но вокруг него в воздухе носятся какие-то идеи, которые не дают ему прочно держаться на этой позиции. Какой-то чудак садится за стол вместе со своими рабами; это богатый и видный человек, и его громко одобряют. Разгневанная хозяйка ударила изо всех сил зеркалом неловкую рабыню, так что та упала без сознания; эта язва Марциал ославил ее по всему городу, на нее только что не показывают пальцами. Куда ни пойдешь, всюду наткнешься на стоика, и это не только голодные греки в изорванных плащах, всклокоченные и грязные; почтенные отцы семейств, знатные сенаторы говорят о равенстве всех людей; оказывается, что рабы — это «младшие братья». Что тут делать? Как себя вести?

Гете сказал как-то, что «реальная жизнь укладывается в любую теорию лишь на тот лад, на какой живое тело подходит ко всякому кресту, на котором его распинают». Слова эти полны глубокого смысла; несоответствие между «золотым деревом жизни» и «серой теорией» болезненно ощущает всякий историк. И тем не менее трудно обойтись без этой «серой теории»; в перепутанном и сложном прошлом естественно искать какой-то общий признак, вносящий в хаотический мир отдельных явлений некий порядок и стройность. Этому порядку будет обязательно противоречить ряд фактов: живая жизнь сложна и многоголоса, и все же среди этого множества голосов какой-то будет звучать особенно настойчиво, какое-то явление окажется особенно разительным. Таким явлением уже в I в. н. э. окажется кризис рабовладельческого строя; до смерти ему еще далеко, но могилу ему уже начали рыть, и в работе этой объединились рабовладельцы, сдающие свою землю колонам, отпускающие рабов «на оброк» и освобождающие их, и верховная власть, осторожно и сознательно покровительствующая отпущенникам.



Реклама