Влияние торговли на общественный строй


Начавшиеся с развитием скотоводства «полные приключений переселения» скотоводческих племен совпали по времени с быстро прогрессировавшей неравномерностью в развитии населения в различных частях Афревразии. Многие из западноевропейских археологов, например Г. Чайльд, старательно подчеркивают тот факт, что в то время как в Египте и Месопотамии складывались уже первые государственные образования, на севере Европы многие племена по своей материальной культуре должны быть отнесены полностью к мезолитической эпохе.

Этот факт играет немаловажную роль при описании Чайльдом дальнейшего культурного развития народов Европы как постепенного распространения с юга на север элементов культуры («теория диффузии»). В том виде, в каком эта гипотеза излагается некоторыми западноевропейскими археологами, она вызывает споры. Но вместе с тем необходимо отметить, что мы в своем анализе культурного развития общества нередко пытаемся определить его только внутренними причинами — развитием производительных сил — безотносительно к факторам внешнего влияния. Между тем эти внешние факторы в ряде случаев играли немаловажную роль, а иногда являлись мощными двигателями, ускорявшими развитие экономики данного общества, и с ними необходимо считаться. Даже в неолитическую эпоху, а тем более в эпоху бронзы изоляция племен друг от друга была не настолько велика, чтобы эти внешние факторы не оказывали влияния.

В эпоху, когда в Северной Европе мы застаем племена с материальной культурой неолитического облика, а в Южной Европе — скотоводческие племена, осваивавшие искусство металлургии (III—II и начало I тысячелетия до н. э.), в странах Древнего Востока возникают и развиваются первые рабовладельческие государства, культура которых имеет большое влияние на ближайшие к ним и более отдаленные племена. И общество и государство тогда были гораздо мельче, чем теперь, располагали несравненно более слабым аппаратом связи — тогда не было теперешних средств сообщения. Горы, реки и моря служили неимоверно большими препятствиями, чем теперь, и образование государства шло в пределах географических границ, гораздо более узких. Технически слабый государственный аппарат обслуживал государство, распространявшееся на сравнительно узкие границы и узкий круг действий. Если мы обратимся к археологическому материалу и тем скудным данным, которые можно ретроспективно извлечь из письменных источников, то найдем в них многочисленные подтверждения этих слов. Действительно, если взять какое-нибудь рассуждение раннего античного автора о государстве, нередко в нем найдется указание на то, что государство должно быть ограничено небольшой территорией и небольшим количеством людей. Так, Аристотель в «Политике», посвящая этому вопросу часть седьмой книги, подчеркивает, что государство должно быть легко обозримо, население «не должно быть безграничным», так как «граждане непременно должны знать друг друга». «Государство,— говорит он,— с чрезмерно большим населением, правда, довлеет себе в своих потребностях, но оно является в этом случае племенною, а не государственной единицею, так как нелегко дать такому государству какую- либо организацию. И действительно, кто станет предводителем такого до чрезвычайных размеров дошедшего населения, кто будет глашатаем? Разве только человек с голосом Стентора».

Город — вот государство в тесном смысле слова, по Аристотелю. Граждане проектируемого им государства не должны быть земледельцами, говорит он. Нельзя не видеть в этих словах отголосков относительно не так уже далекого прошлого, последних столетий существования родового строя. В археологии нередко можно найти на закате родовой общины сосредоточение небольшого племени на ограниченном пространстве с городом в центре родовой территории. Таковы Троя, Димини, Алишар и другие древние города, в большинстве случаев огражденные каменными стенами, возникшие еще в неолитическую и ранненеолитическую эпохи. В этих городах, в пределах территориально ограниченных племенных общин, возникли и развивались те противоречия и та борьба, которые привели к организации государства. Сельское население играло при этом, вероятно, незначительную роль, так как будущий класс рабовладельцев слагался и развивался в основном в городах.

Отвлекаясь от конкретного материала, поставим теоретический вопрос: каким образом мог существовать в этих ранних государствах, представлявших собою очень мелкие объединения, рабовладельческий строй в то время, когда вокруг были племена с родовым строем. Можно не сомневаться, что рабовладельческий строй мог существовать только в том случае, если имелись налицо условия, затруднявшие побег рабов за пределы этих крошечных государств в свободные родовые общины. Ведь даже в Греции классического периода побеги рабов, и притом иногда массовые побеги, не составляли большой редкости. Очевидно, общественный строй по крайней мере ближайших к рабовладельческим государствам общин не столь значительно отличался от них в этом отношении: по-видимому, в них в какой-то мере также использовался рабский труд пленных иноплеменников.

И действительно, обращаясь к конкретному материалу, мы обнаружим в южной половине Европы типичные примеры такого положения. Не случайно скифское общество в причерноморских степях принимается некоторыми исследователями за государственное образование главным образом на основании существования в нем довольно развитого института рабства, хотя типичных для государства признаков рабства никем из историков или археологов в скифском обществе не было обнаружено. Да и античные авторы, хорошо знавшие скифов и их общественный строй, не упоминают ни о налогах, ни о чиновниках, ни о тюрьмах, ни о постоянном войске. Такое умалчивание показательно.

Важно отметить различия, которые существовали в отношениях между племенами в полном расцвете родового строя, между такими же племенами и народностями с раннегосударственным строем, между последними и племенами с разлагающимся родовым строем. Во всех этих случаях отношения будут различными.

Так, в упоминавшемся выше случае столкновения между племенами трппольской и среднеднепровской культур обе группы явно резко противостоят друг другу, каких-либо прочных и постоянных связей между ними не существует. То же самое мы видим в отношениях между племенами фатьяновской культуры и окружающими их племенами с ямочно-зубчатой керамикой. Из области западноевропейской археологии можно привести аналогичный пример отношений между племенами культуры колоколообразных сосудов и различными племенами, в земли которых эти скотоводческие племена вторгались.

Во всех таких случаях археологический материал отмечает только смену одной археологической культуры другою. В местных археологических культурах либо не замечается почти никаких признаков связи с культурой пришельцев, либо местные племена оказываются подавленными культурой пришельцев, и новый тип археологической культуры постепенно охватывает значительное пространство, как это наблюдается, например, в случае распространения на запад срубной культуры. Племя может быть либо целиком уничтожено, либо влиться в состав победившего племени или группы племен. Но при враждебных отношениях между племенами не может существовать культурное взаимодействие, то, что в археологии называется «культурным влиянием».

Сношения между скотоводческими и охотничьими племенами ограничивались, по-видимому, естественно возникающим первобытным обменом, не вызывающим каких-либо изменений в общественном строе. Таковы, например, отношения между южноскандинавскими и североскандинавскими племенами, ограничивавшиеся обменом изделий из шоненского кремня и из гринштейна с острова Бёмло, или связи между племенами северокавказской и катакомбной культур, ограничивавшиеся обменом некоторыми категориями бронзовых изделий, и т. п. Сюда же относятся связи, которые устанавливались между племенами с совершенно однородной ступенью развития, как, например, между племенами различных окских неолитических культур, где о «влиянии» одного племени или группы племен на другое племя пли группу племен можно говорить, только придавая слову «влияние» совершенно не свойственное ему содержание.

Совершенно иное положение мы видим при анализе отношений между племенами с разлагающимся родовым строем и народностями, уже вступившими на ступень классового общества. И при мирных, и при враждебных отношениях между ними наблюдается одно и то же явление. Таковы отношения между скифами и греками, между галлами и греками, этрусками и римлянами. Археологический материал с совершенной очевидностью обнаруживает влияние этих ранних рабовладельческих государств на «варварские» племена, подготовленные внутренним своим развитием к принятию новшеств в области техники, быта, искусства и, вероятно, в области общественных отношений. В области быта это влияние принимало иногда уродливые формы, как, например, вывоз греками, этрусками и римлянами вина и принадлежностей для его употребления к галлам и скифам.

Замечательно, что такое внедряющееся во все поры жизни влияние имеет резко обозначенные границы и не распространяется на области, где, по археологическим данным, мы должны предполагать существование общественных объединений с ненарушенным родовым строем. Процесс постепенного распространения влияния сначала экономики, а затем п других элементов жизни рабовладельческих государств (по-видимому, даже в эпоху их сложения) можно лучше всего и в более чистом виде проследить на археологическом материале Восточного Средиземноморья.

Здесь необходимо коснуться вопроса о времени возникновения городов, о начале товарного производства и о характере связей этих городов с европейскими племенами, стоявшими на ступени первобытной общины.

Уже в Трое 1 (около 2850—2700 гг. до н. э.) мы находим дома типа мегарона и металлические изделия наряду с каменными. Троя 1 имела уже хорошо построенные укрепления.

В Трое 2 (около 2400—2000 гг. до н. э.) мы видим уже гончарный круг — свидетельство изготовления на рынок глиняной посуды; обработка золота, серебра, меди и свинца достигает довольно высокого уровня; город был окружен новой каменной стеной с парапетом из сырцового кирпича. Доказательством далеких связей города служат привозные металлы, в том числе олово, найдена ляпис-лазурь из Ирана, янтарь из Прибалтики и т. д. В числе различных привозных вещей Г. Чайльд называет серьги и височные кольца с уплощенными концами, спирали филигранной техники, бусы из двух золотых дисков (изделия Шумера), булавки с головками в виде двух спиралей (Анатолия, Иран), вещи кикладского и кипрского типов и т. д. Но еще важнее то, что «много предметов, сходных по типу с находками из Трои, встречаются в юго-восточной и центральной Европе».

В ряде мест Европы и Азии были обнаружены при раскопках вещи, свидетельствующие о широких связях Троп. Такие связи Трои 1—2 с культурой Веселинова (Фракия) обнаружены в формах сосудов (например, двуручные кубки), металлических изделий и каменных боевых топоров. В Мерзине был найден сосуд, типичный для Трои 2—З, в Амку — сосуд, привезенный из Трои 4. Некоторые явления, наблюдаемые в Македонии, пишет В. Милойчич, «подтверждают мнение Г. Чайльда п О. Менгина, что их происхождение и исходная область находятся где-то в Восточном Средиземноморье». Это — сходство в формах сосудов, в орнаментах, в технике керамики, в религиозных обрядах культур Винчи, Трои и Крита. В Восточном Средиземноморье эти явления относятся к большей древности (лицевые крышки сосудов, лицевые урны, антропоморфные и зооморфные сосуды, черная карбонизированная, серая, красная керамика, желобчатый орнамент, каннелюры, лощение).

Можно было бы привести много таких примеров в отношении других древних городов Средиземноморья. Они должны быть отнесены к длившемуся, несомненно, не одну сотню лет последнему этапу существования родового строя, когда постепенно накапливались элементы классового общества и шла борьба между возникавшим классом рабовладельцев и превращавшимися в рабов родичами. Значительный контраст, обнаруживаемый раскопками между древними городами и внегородскими поселениями, богатство первых и бедность последних свидетельствуют о возрастании противоречия между городом и деревней. Быстрое экономическое развитие древних городов и расширение производства увеличивали область распространения городских изделий далеко за племенные границы.

Но это распространение продуктов городского производства ограничивалось, по-видимому, только некоторыми видами товаров и больше всего проявлялось среди племен, приближавшихся по уровню своего развития к народностям ранних государственных образований, «влияние» которых вовсе не представляло собою каких-то волн, последовательно захлестывавших европейских «варваров», как это изображают сторонники теории диффузии. Это влияние обнаруживается в разных, иногда довольно северных областях Европы не в порядке их географического расположения, а в порядке их социального развития. Нетрудно заметить, что в конце неолитической и в течение эпохи бронзы эти «культурные связи» проходят по путям междуплеменных сообщений. Не случайно, что в таких областях, где особенно резко заметны признаки южного «влияния», уже в конце неолитической эпохи мы находим пестрое смешение памятников различных археологических культур. Можно предполагать, что такие центры соприкосновения, а следовательно, и древние центры обмена продуктами сложились естественно: в одних случаях, как, например, в конце янтарного пути, это было следствием использования для обмена богатых запасов прибалтийского янтаря, в других случаях такими пунктами являлись места добычи соли, как, например, в центральной Германии, с распространением металлургии такими центрами становились места залежей руд. Для целей нашего анализа сущесавенны не эти факты, а те выводы, которые делаются на основании находок в этих местах большого количества привозных вещей.

Сторонники теории диффузии и распространения культурных влияний с юга на север как основной цивилизующей причины видят во всем этом только одну сторону — находки вещей южного типа, проникающие все далее и далее на север. На этой основе создается механистическая схема постепенного развития общественных форм с юга на север под влиянием более цивилизованных южных народностей. Но не следует забывать, что совершенно с таким же правом можно построить совершенно противоположную и настолько же неверную схему распространения элементов культуры с севера на юг. И такая схема, как известно, была построена. Вот так и поступил Г. Коссина, когда, описывая 1 и 2-й периоды бронзы в Германии, он перечислял специфические местные, «германские» типы бронзового оружия и указывал на распространение к юго-востоку «германских» двухсоставных фабул, делая отсюда вывод о культурном влиянии севера на юг.

Выводом из приводимых сторонниками этих противоположных гипотез фактов может быть только признание, что на определенной ступени производства между племенами возникает все более и более развивающийся обмен продуктами этого производства, а вместе с ним обмен техническими открытиями и изобретениями. Более развитое производство южных городов доставляло на север разнообразные продукты этого производства и по большей части лучшего качества, но несомненно также, что этот обмен был двусторонним и юг получал с севера не только янтарь, соль и руду, ной изделия северных мастеров.

Каким способом осуществлялся обмен?

Начиная по меньшей мере с позднего неолита, в Европе существовали пункты, в которых стало сосредоточиваться на обмен имевшееся в этих местах сырье: соль, кремень, обсидиан, мелкозернистой породы камни, позднее — металлические руды, янтарь и т д. Ряд особенностей археологического порядка, обнаруживаемых в таких районах, позволяет заключить, что эти места постепенно становились центрами непрерывных и многократных посещений их группами представителей различных племен. Я уже упоминал об острове Бёмло в Норвегии, где с конца неолита происходило в огромных масштабах добывание гринштейна и выделка из него топоров и тёсел. Колоссальное количество отбросов и недоделанных изделий, обнаруженное там в сотнях мест обработки камня, и распространение по всей Скандинавии каменных орудий из этой породы камня делают несомненным участие в этих разработках различных племен, если только не принимать совершенно несоответственную эпохе гипотезу некоторых археологов о группе «предпринимателей», использовавших богатые залежи гринштейна для обмена сделанных из него изделий среди местного населения.

То же самое можно сказать относительно разработки шоненского кремня и распространения изделий из него по всей Скандинавии и даже за ее пределами. Не менее показательны разработки верхневолжских кремневых залежей, изделия из которых доходили до Прибалтики. Особенно интересен в этом отношении район вблизи города Галле на реке Заале в Средней Германии, где сосредоточены памятники различных культур эпох позднего неолита и ранней бронзы. Здесь, на одном и том же месте, находятся погребения: в Баальберге — культур шнуровой керамики и шаровидных амфор, в Шортвице — зальцмюндской культуры и культуры гробниц с ходом, в Зоммерда — культуры колоколообразных сосудов и "унетицкой культуры, в Вестергаузене — шенфельдской культуры и культуры шнуровой керамики и т. д. Германскими археологами было сделано немало попыток определить хронологическую последовательность этих погребений, нередко совершенных под одним и тем же курганом. Но для нас важен сейчас вопрос не о точной хронологии, а о том, что на ограниченной территории в течение относительно короткого промежутка времени сосуществовали представители племен различных археологических культур, совершавшие здесь свои погребения. Нет никаких данных для предположения, что здесь непрерывно происходило вытеснение одних племен другими и одна и та же возвышенность принадлежала то племенам зальцмюндской, то племенам бернсбургской, вальтер-ниеренбургской, тенфйльдской культур, то племенам культур шнуровой керамики, шаровидных амфор, колоколообразных сосудов и т. д. Напротив, частые находки в инвентаре погребения одной культуры вещей, типичных для другой культуры, скорее говорят о мирных отношениях между всеми этими племенами.

Если мы обратим внимание на то, что вблизи этих мест проходит янтарный путь, что руды Средней Германии широко использовались в эпоху бронзы и что тут же находятся соляные источники, то естественнее будет предположить, что здесь существовал пункт, в котором соприкасались представители различных племен, или, вероятнее всего, ряд таких пунктов.

Как ни слабо разработан вопрос о характере первобытного обмена в неолитическую эпоху (и даже в более позднее время), можно предполагать, что этот обмен у европейских племен совершался в это время именно в таких специальных пунктах соприкосновения различных племен, в местах сосредоточения залежей природных богатств. Существующие еще в буржуазной археологии гипотезы о странствующих торговцах того времени являются явной модернизацией.

Что же касается обмена европейских племен в это время с ранними рабовладельческими государствами, то письменные сообщения древних авторов о внешней торговле этих государств не дают повода для предположений о «странствующих торговцах».

Торговля ранних рабовладельческих государств была ограничена преимущественно областью, занятой самими этими государствами — Египтом, государствами Малой Азии, Месопотамии, Сирии, Палестины. При этом торговля носила характер государственной, отчасти храмовой, для чего организовывалнс:. специальные экспедиции. Если посылка таких экспедиций выходила за пределы рабовладельческих государств, то они сопровождались значительными вооруженными отрядами, как, например, египетские экспедиции в Пунт. В законах Хаммурапи, в параграфах, касающихся внешней торговли, определены только отношения между тамкаром (государственным торговым агентом) и шамаллумом (подчиненный тамкара, фактический исполнитель); о частных купцах ничего не говорится.

Иезекиил, описывая торговлю Тира, перечисляет только тогдашние рабовладельческие государства и города-колонии. Интересен перечень товаров, получавшихся Тиром в обмен на его изделия: серебро, железо, свинец, олово, слоновая кость, черное дерево, драгоценные камни, дорогие одежды и ткани, благовония, медная посуда, лошади и мелкий рогатый скот, шерсть, вино, пшеница, растительные масла.

Внешняя торговля восточно-средиземноморских городов была замкнута в кругу тогдашних рабовладельческих государств и совершалась не какими-то частными торговцами, а путем организации крупных торговых экспедиций от имени государства и под его охраной. Никаких данных о торговле этих государств с европейскими племенами у нас нет. У Геродота в его описании Скифии о торговле со скифами ничего не говорится, что весьма показательно. Страбон незадолго до начала нашей эры, описывая земли готов, писал: «да ведь и ныне существуют так называемые гамаксойки и номады, которые питаются домашним скотом, молоком и сыром, особенно кобыльим, не имея и понятия о запасах и мелочной торговле, за исключением обмена товара на товар». И ниже: «Гомер называет справедливейшими и дивными мужьями тех, которые совсем не занимаются торговыми делами».

При описании Меотиды Страбон писал: «При впадении реки в озеро лежит соименный реке город Танаис, основанный эллинами, владеющими Боспором. Недавно его разрушил до основания царь Полемон за неповиновение; раньше он служил общим торговым местом для азиатских и европейских кочевников и для приезжающих по озеру из Боспора; первые доставляли рабов, шкуры и разные другие товары кочевников, а другие взамен привозили на судах платье, вино и прочие предметы, свойственные цивилизованному образу жизни» .

В описании Северного Кавказа мы находим у Страбона указание, что «живут там народы, которые, как я сказал, сходятся в Дпоскуриаду, сходятся же главным образом для покупки соли».

И, наконец, уже около 100 г. н. э. в одной из речей Диона Хризостома говорится, что «после разгрома боресфениты снова заселили город, как мне кажется, по желанию скифов, нуждавшихся в торговле и посещениях эллинов, которые по разрушении города перестали приезжать туда, так как не находили соплеменников, которые могли бы их принять, а сами скифы не желали и не умели устроить им торговое место по эллинскому образцу».

Пожалуй, достаточно этих примеров, чтобы сделать вывод о том, что до очень позднего времени европейские племена, как правило, входили в торговые сношения с представителями рабовладельческих государств только в местах установленных торжищ. Такие торжища часто создавались около городов и факторий, основанных в землях «варваров», отчасти такими торжищами, вероятно, служили места, где и ранее происходил обмен товарами. О торговле в современном смысле слова вне рабовладельческих государств или античных городов-полисов ни один из древних авторов не говорит, так как, очевидно, таковой не было. Версия о странствующих торговцах — беспочвенная легенда, если только под ней не понимать поездок тех торговых экспедиций, о которых говорилось выше.

В какой же мере такой способ торговли мог влиять на общественный строй и экономику европейских племен, живших еще в условиях родового строя? Надо полагать, конечно, что какие-то изменения в быт этих племен такая торговля вносила. Но она не могла оказывать большого влияния на общий тип производства и на общественные отношения. Серьезное влияние на технику производства такая торговля также не могла оказать. Совершенно прав Кларк, который утверждает, что распространение, например, типов средиземноморских бронзовых изделий в среде европейских племен не могло само по себе привести к освоению металлургии бронзы. Купец не мог научить технике добычи руды, выплавке из нее металла, отливке изделий в формах, изготовлению этих форм. Этому могли научить только древние рудознатцы, горняки, литейщики, изготовители форм, но не купец. Отсюда возникла гипотеза, заменяющая странствующих торговцев странствующими мастерами. Письменных данных для решения этого вопроса нет. Этнографические наблюдения показывают существование у некоторых племен подобных странствующих мастеров, по большей части кузнецов, но это явление происходит в совершенно иной исторической обстановке, чем та, о которой идет речь. Вместе с тем даже при предположении о существовании странствующих мастеров можно говорить только о бронзолитейщиках. Но очевидно, что бронзолитейщики не могли быть распространителями различных элементов культуры и служить орудием «диффузии» цивилизации из стран Средиземноморья на север.

Рассмотрим этот вопрос в свете археологических фактов. Действительно, во многих случаях среди медных и бронзовых изделий различных европейских племен, начинающих осваивать металлургию меди и бронзы, мы находим такие металлические предметы, которые, несомненно, являются привозными из Средиземноморья. Таковы, например, двойные топоры, которые встречаются в умеренной зоне Западной Европы и на юго-западе России. Лезвия их тупые, проух посередине топора слишком узок для рукоятки, отливка — небрежная. Практического применения они иметь не могли и, очевидно, служили меновыми единицами.Но спектрографический анализ показал, что, несмотря на средиземноморскую форму, эти топоры выделывались из руд Центральной Германии. Очевидно, что это не привозные вещи, хотя форма их, несомненно, заимствована. В этом факте, находках группами литейных форм и главным образом в так называемых «кладах литейщиков» некоторые археологи видят подтверждение существования в эпоху бронзы странствующих мастеров. Они отмечают, что во многих случаях клады бронзовых предметов представляют собою незаконченные вещи, куски металла, вещи, намеренно разломанные и, очевидно, предназначенные для переплавки, и выдвигают предположение, что странствующие мастера в минуту опасности зарывали свои богатства в землю, а затем, в силу тех или иных причин, не смогли ими воспользоваться.

Некоторое сомнение в правильности такой гипотезы вызывает обилие таких кладов. Еще большее сомнение вызывает их состав. Так, например, в кладе Прато сан Франческо (Болонья) оказалось около 15000 бронзовых изделий; в кладе в Мор де Бретань (Франция, департамент Иль э Вилэн) находилось до 4000 бронзовых вещей; в кладе из Плюриэн (Франция, департамент Кот Дю Нор) — около 750 бронзовых топоров и т. д. На берегу р. Гран-Бриэр (Франция, департамент Луары) был найден клад из 40 свинцовых топоров, игравших, по-видимому, роль весовых денежных единиц, так как некоторые из них даже не имели проуха (заметим, что невдалеке от места находки, в Пон де Гэ расположены свинцовые рудники). Такие же клады из десятков и сотен бронзовых вещей были найдены в Германии (Заальбург, Дорнбург, Грёмпа близ Рудельсбурга и др.), в Англии и других странах. В России из числа подобных кладов можно назвать клад, найденный у ст. Сосновая Маза в Саратовской области.

Совершенно невозможно предположить, что такое огромное количество бронзовых вещей принадлежало странствующему мастеру пли даже группе мастеров. Гораздо правдоподобнее н не менее обоснованно предположить, что эти клады принадлежали местным родовым общинам, для которых работали общинные мастера. II это тем более вероятно, что, во-первых, большое число таких кладов датируется временем, когда местными племенами была вполне освоена металлургия бронзы, п, во- вторых. как уже говорилось, вещи эти делались часто из местной руды.

В статье «О первом заселении Альп человеком» М. Мух приводит интересные данные о большом количестве мест со следами древних рудных разработок в труднодоступных местностях Альп. На одной из таких разработок, на южном склоне Юбергессенского Альма, но расчету управляющего миттельбергскими рудниками, должно было работать от 200 до 300 человек в течение нескольких столетий.

Все это заставляет думать, что металлургия у европейских племен эпохи бронзы, даже если первоначально они и ознакомились с нею через население Восточного Средиземноморья,— производилась собственными силами. И нет никакой необходимости в предположении о странствующих мастерах или торговцах, распространявших культуру.

Так мы приходим к заключению, что ни торговля, ни другие какие- либо связи древних рабовладельческих государств с племенами Европы не могли оказывать того влияния на развитие этих племен, которое им приписывает теория культурной диффузии. Но это не означает, что эти связи не оказывали никакого воздействия.

«...Торговля повсюду влияет более или менее разлагающим образом на те организации производства, которые она застает и которые во всех своих различных формах направлены главным образом на производство потребительной стоимости. Но как далеко заходит это разложение старого способа производства, это зависит прежде всего от его прочности и его внутреннего строя. И к чему ведет этот процесс разложения, т.е, какой новый способ производства становится на место старого,— это зависит не от торговли, а от характера самого способа производства. В античном мире влияние торговли и развитие купеческого капитала постоянно имеет своим результатом рабовладельческое хозяйство; иногда же, в зависимости от исходного пункта, оно приводит только к превращению патриархальной системы рабства, направленной на производство непосредственных жизненных средств, в рабовладельческую систему, направленную на производство прибавочной стоимости».

Характерным примером может служить район Дискау близ гор. Галле в Германской демократической республике, уже давно привлекавший внимание многих археологов. Интерес к этому району вызвало совершенно необычное скопление на небольшом пространстве всего в 3x6 км значительного числа больших кладов бронзовых вещей.

К северу от Дискау в 1904 г. был найден клад из 120 янтарных бус и 69 бронзовых изделий, положенных в глиняный сосуд (клад № 1). В 1939 г. там же был найден клад тоже в глиняном сосуде с 306 бронзовыми предметами общим весом до 90 кг (клад № 2). К юго-востоку от гор. Галле в двух местах в 1923 и в 1934 гг. были найдены крупные клады, состоявшие из бронзовых изделий. От этих кладов сохранилось 10 предметов из первого клада и 61 предмет из второго.

К востоку от гор. Галле, около Банневиц, в 1829 г. был найден клад, состоявший из 297 бронзовых палыптабов, общим весом около двух центнеров. Кроме того, в 6 км к юго-западу от этих мест, около Шкопау, в 1821 г. был найден клад, заключавший в себе более 120 бронзовых палыптабов. Все эти клады содержали вещи, типичные для эпохи ранней бронзы — палыптабы саксонского типа, двулезвийные топоры, кинжалы, гривны, браслеты, спиралп и др.

Следует сказать еще, что к юго-западу от гор. Галле были раскопаны два богатых погребения, в Хельмсдорфе и Леубпнгене, с большим количеством золотых украшений — массивными браслетами и кольцами, булавками и спиралями. Вероятно, также из погребения происходит найденный в 1874 г. клад золотых вещей из Дискау — браслеты и палыптаб. Анализ бронзовых вещей из кладов показал, что все они, за исключением одного палыптаба, сделаны из местных руд.

О. Монтелиусом было высказано предположение, что обилие кладов в районе гор. Галле объясняется наличием там в начале II тысячелетия до н. э. важного пункта междуплеменного обмена, возникшего в местах, богатых соляными источниками. Близко к этому предположение М. Яна, что такой центр возник здесь вблизи от мест добычи и обработки медных руд, на скрещении ряда водных путей. Нас в данном случае интересует не то, какая причина вызвала образование здесь пункта междуплеменного обмена; вероятно, здесь играли роль оба фактора — и соляные источники, и близость Рудных гор. Во всяком случае, наличие этих кладов свидетельствует, что местные мастера уже в начале II тысячелетия до н. э. изготовляли в большом количестве однотипные бронзовые предметы — оружие и украшения — несомненно в целях обмена. Интересно также наличие вблизи от этих мест богатых погребений (кроме них там же имеются обыкновенные рядовые погребения того же времени), доказывающих, что в руках отдельных лиц стали скапливаться значительные по тому времени богатства.

По-видимому, в среде местных племен начала складываться та группа первобытной аристократии, которая позднее, опираясь на свои богатства, вытеснила старую родовую аристократию. Надо думать, что известную роль при этом сыграло развитие здесь товарного обмена, впрочем, не связанного с торговыми операциями восточно-средиземноморских государств, так как восточных типов бронзовых вещей мы здесь не находим.

Не менее показательны данные археологии Кавказа и Закавказья о самостоятельном развитии там металлургической техники в эпоху бронзы. Основы этой техники, возможно, и были сначала заимствованы откуда-то, подобно тому как в более раннее время были заимствованы эпипалеолитическими племенами лук и стрелы. Но все дальнейшее развитие этой техники совершалось не за счет постороннего влияния п не в направлении выделки даже на начальных ступенях чужих форм орудий и украшений. С самого начала там, где была своя металлургическая база, были выработаны свои собственные категории и типы бронзовых изделий, позволяющие выделить своеобразные комплексы археологических культур. Еще в начале 30-х годов А. А. Иессен в статье «Олово Кавказа»доказал, на основе анализа состава бронз и на основании территориального распространения типов бронзовых изделий, существование в эпоху бронзы на Кавказе и в Закавказье четырех определенных районов производства бронзовых орудий и украшений, каждый из которых имел свою собственную металлургическую базу и отличался определенным своеобразием. Одним из таких районов было Закавказье. Здесь в конце III тысячелетия до п. э. возникла уже металлургия меди и бронзы.

«В середине второго тысячелетия дон. э.,—пишет Б. Б. Пиотровский,— в Закавказье наблюдаются существенные изменения. На основе культуры медного века, как непосредственно из нее вытекающая, складывается культура раннего периода эпохи бронзы, свидетельствующая не только о крупных изменениях внутри общества Закавказья, не только о большом культурном прогрессе, но также об установившихся связях Закавказья с древневосточной культурой Передней Азии. Наряду со значительным ростом скотоводства наблюдается постепенная имущественная дифференциация племен: у отдельных богатых скотом племен накапливаются богатства, становящиеся средством обмена, что приводит к укреплению связей со странами Передней Азии. Наиболее богатое племя выдвигается во главу союза племен, приобретая особое положение. Имущественное неравенство начинает оформляться и внутри самого племени, так как крупные материальные ценности скоплялись в руках вождей племени и их рода, что четко отражается в роскоши и богатстве отдельных погребений ».

Факт имущественного расслоения внутри племени, действительно, прекрасно подтверждается, например, богатыми подкурганными погребениями в Триалети и Кировокане, с их пышным обрядом погребения, и рядовыми, тоже подкурганными погребениями, синхронными первым, у крепости Кизил-Кала и около Элара. Это имущественное расслоение, возникавшее среди некоторых племен Закавказья в эпоху бронзы, совпадает по времени с введением института рабства: в погребениях неоднократно встречаются захоронения вместе с умершим насильственно умерщвленных рабов, иногда в значительном количестве.

Эти и подобные им примеры доказывают, что теория диффузии и культуртрегерства стран древней восточной цивилизации, якобы одаривших варварские европейские племена открытиями и изобретениями, способствовавшими культурному развитию этих племен, рассматривает исторические события далекого прошлого под неверным углом зрения. Действительно, прочные связи и в первую очередь взаимный обмен и грабительские войны завязываются между рабовладельческими государствами и племенами с родовым строем не только по воле и инициативе рабовладельческих государств. Эти связи завязываются только тогда, когда родовой строй у данных племен оказывается в состоянии некоторого разложения в силу внутреннего развития общества; когда существует возможность обмена предметами производства, представляющими уже не только потребительную стоимость, но хотя бы первоначальную форму сокровища в виде скота (позднее — продуктов земледелия), соляных и рудных богатств, рабов из военнопленных.

Поэтому те явления, которые служат основанием для гипотезы о культурной диффузии с юга, не распространяются строго последовательными волнами постепенно все дальше на север, как это должно было бы происходить по схеме сторонников этой гипотезы. Заканчивая свою хорошо известную советским читателям книгу «Заря европейской цивилизации», один из наиболее видных представителей этой гипотезы, Г. Чайльд, указывает, что «Британия представляет исключение из тех принципов деления на зоны, которые мы наблюдали до сих пор. Хотя она наиболее удалена от восточно-средиземноморских очагов цивилизации, в отношении металлургии и торговли она опередила такие промежуточные области, как Южная Франция, Швейцария и Южная Германия, не говоря уже о Северной Европе».

Таким «исключением» является не только Британия. То же самое с еще большим правом можно было бы сказать о Дании, находившейся у северного конца янтарного пути с ее богатыми залежами янтаря.

Пытаясь объяснить такое ненормальное, по его мнению, явление, как культурное «превосходство» (выражение Г. Чайльда) Британии над более южными областями в бронзовом веке, Г. Чайльд пишет, что это «можно объяснить разнообразием культурных влияний, сосредоточившихся на островах в связи с их географическим положением и богатыми залежами металла. То обстоятельство, что в Британии не последовало дальнейшего культурного развития и перехода к городской цивилизации, может быть объяснено тем, что низменные районы Англии подвергались нашествиям более отсталых народов континента, а также тем, что в горной зоне так много внимания уделяли суевериям,— это излишнее внимание везде было связано с культом мегалитов».

Таким беспомощным объяснением заканчивается книга одного из проповедников теории диффузии. Но почему же в областях, подобных Британии, Дании, Средней Германии, несмотря на их «торговые связи» и общение с восточно-средиземноморскими государствами, а позднее — с греческими и Римом, в течение многих столетий продолжал сохраняться, хотя и в состоянии некоторого разложения, родовой строй и не возникала «городская цивилизация»? Ни теория диффузии, ни тем более гипотеза о природной среде как основном факторе в развитии общества, к которой отчасти прибегает Г. Чайльд в своей заключительной фразе, не могут объяснить этого. Этот вопрос можно разрешить, только сопоставив характер производства и обусловленный им характер потребления в странах древних цивилизаций и у европейских племен. При этом сопоставлении мы видим, что некоторое сходство в бытовой обстановке между Востоком ц Европой, создававшее возможность развития различных связей между ними (регулярный обмен, нападение кочевников на восточные страны, развитие заморской торговли, основание колоний в странах Европы, а во второй половине I тысячелетия до н. э. включение в круг рабовладельческих государств древней Греции, государства этрусков и Рима) не исключало глубокого различия.

Так, упоминавшиеся насильственные умерщвления рабов в Закавказье, раскопанное И. Ф. Левицким на Волыни в Войцеховке погребение раба в дольмене; раскопанное А. Кикебушем в Центральной Германии около Зеддина аналогичное погребение и ряд других подобных погребений никак не доказывают наличия развитых рабовладельческих отношений.

Археологи, имеющие дело преимущественно с продуктами труда, нередко одинаково расценивают факты, наблюдаемые при раскопках памятников обществ, стоявших на различных ступенях развития. Так, например, почти одинаково расценивается значение найденных кладов, находки предметов, характеризующих обмен и торговлю, признаки существования рабства.

Между тем продукт труда, взятый сам по себе, не говорит, при каких общественных условиях он был сделан. Совершенно очевидно глубокое общественное различие между предметами, которые обнаруживает археолог, например в сокровищнице какого-либо восточного владыки, и теми кладами, которые находят в Европе бронзового века, какие бы сокровища последние ни содержали. Первые были предназначены не только для удовлетворения потребностей восточного царя, сатрапа, видного чиновника, их семей и приближенных, но и для содержания постоянной армии и армии чиновников — опоры классового государства; вторые служили только для удовлетворения потребностей владельца.

Общественная собственность на землю, просуществовавшая у племен Европы, как известно, повсеместно до начала I тысячелетия до н. э., а в большинстве областей значительно позднее, не создавал! почвы для такой общественной надстройки, как государство со всеми присущими ему свойствами.

Поэтому, возвращаясь к тому, что уже говорилось, следует признать даже наиболее богатые погребения в Европе II и начала I тысячелетия до н. э. только признаками роста производительных сил, значительного расширения процесса обмена и самого начала имущественного расслоения общества. Торговое вмешательство восточно-средиземноморских рабовладельческих государств усиливало в различных частях Европы этот процесс разложения родового строя, но в общем имело гораздо меньше значения, чем ему часто приписывается.

Насколько продвинулось в том или другом случае разложение родового строя, надо судить по совокупности всех наблюдаемых фактов, а не только по погребениям и кладам. Предложить здесь какую-либо формулу нельзя.

В заключение следует сказать, что, анализируя степень развития обмена пли торговли европейских племен в эпоху неолита и бронзы, исследователи обычно почти не учитывают при этом фактора времени. Как говорилось в начале этой работы, датировка предметов этого времени по большей части заключает в себе ошибку на 100—200 лет — колоссальный промежуток времени, в течение которого сменялось 7—8 поколений. На какой бы теоретически допустимый коэффициент ни стали мы умножать незначительное количество найденных бронзовых изделий, тем не менее на каждое поселение (а их количество надо также значительно увеличить сравнительно с открытыми) придется, вероятно, не более одного предмета на каждые 5—10 лет. Поэтому объем обмена и торговли в эпоху бронзы не следует преувеличивать.

На этом фоне богатые погребения вождей и некоторые клады эпохи бронзы выступают особенно ярко и характеризуют, вероятно, явления необычные, нетипичные, возникающие только при особых условиях. Потребовались еще многие века для того, чтобы новая имущественная родовая знать приобрела такую экономическую силу, которая дала ей возможность сместить старую родовую знать.

По-видимому, эти богатые погребения характеризуют начальную стадию разложения родового строя, которая в зависимости от конкретных исторических условий возникала у одних племен в эпоху бронзы, преимущественно к концу ее, у других в раннем железном веке, ибо чисто археологическая периодизация на эпохи камня, бронзы и железа с их подразделениями не совпадает с исторической периодизацией — с общественно- экономическими формациями и их подразделениями.

Это заставляет с особой тщательностью взвешивать суждения о ступени развития общества на основании находок так называемых богатых погребений эпохи бронзы. Я уже приводил данную М. Яном характеристику общества в Средней Германии эпохи бронзы, где фигурируют князья, полнота политической власти, резиденция и т. д. Менее яркие, но не менее характерные преувеличения, сделанные на основании анализа погребений, можно найти и в трудах советских археологов.

Следовательно, довольно большое число богатых погребений эпох бронзы и раннего железа, рассредоточенных в разных областях, преимущественно там, где находились залежи естественных богатств, и в пунктах междуплеменного обмена, можно рассматривать только как свидетельства начала имущественного расслоения общества. Явления эти, характеризующие накопление богатств в руках отдельных лиц, были редкими и, во всяком случае, не повсеместными. Этим объясняется, почему только через много столетий после этого у европейских племен возникают классы и классовые противоречия, окончательно разрушающие родовой строй. Автор: А. Я. Брюсов.



Реклама