Результаты Московской конференции 1943 г.


Результаты конференции Квадрант

Рузвельт, полагаем, и сам к концу лета 1943 года начал приходить к заключению, что кунктаторство в Европе ставит под угрозу попытки США определить ее послевоенный статус. Решимость президента не откладывать теперь высадки во Францию была сразу же видна всей английской делегации, собравшейся в старинной цитадели Квебека. Настаивать на дальнейшей отсрочке броска через Ла-Манш становилось для Лондона опасно. Как понял быстро ориентирующийся в ситуации Черчилль, добиться своих собственных целей англичане могли, лишь осторожно настаивая на необходимости получения контроля над Италией. В результате Черчиллю удалось оставить Италию в списке обязательных операций 1944 года, хотя приоритет под мощным на этот раз напором американцев получила высадка союзных войск во Франции 1 мая 1944 года. Более того, Рузвельт после трудных дебатов добился от партнера по коалиции согласия на высадку в Южной Франции вскоре после основного десанта на севере страны.

Напомним, что конференция "Квадрант" пришлась на те дни, когда всему миру была видна агония фашистского режима в Италии. Сохранялась альтернатива - требовать в неведомом будущем безоговорочной капитуляции или согласиться говорить с лицами, возглавившими страну после Муссолини. Восемнадцатого августа Рузвельт и Черчилль поручили союзному главнокомандующему Эйзенхауэру подписать с итальянцами перемирие на компромиссных основаниях. Рузвельт "дал себя уговорить" Черчиллю, что непризнание заменившего Муссолини фельдмаршала Бадольо сделает Италию "красной". Соображения этого плана привели Рузвельта позднее (а именно, 13 октября 1943 года) к признанию правительства Бадольо как воюющего на стороне антигерманских сил союзника. Весь период между августом и октябрем Рузвельт упорно искал свой вариант решения итальянской проблемы. Монархия как таковая его не интересовала, он готов был низложить Виктора-Эммануила II, но его чрезвычайно волновала степень американского влияния на страну ныне и в будущем. Американская дипломатия явственно показала неприемлемость для нее прихода в Италии к власти левых сил. В процессе борьбы Сопротивление, руководимое на севере Италии Комитетом национального освобождения Северной Италии, провозгласило себя временным правительством Италии - соперником того реакционного правительства, которое обосновалось в Риме. Программа Комитета национального освобождения включала в себя следующие пункты: создание более прогрессивного правительства, отмена монархического правления, преобразование войск Сопротивления в вооруженные силы Италии, созыв конституционной ассамблеи для издания новой конституции, передача контроля над экономикой рабочим советам. Теперь даже американские историки согласны, что Вашингтон пришел к решению отстаивать удобное для себя итальянское правительство всеми возможными способами, включая военные. Так, Дж. Миллер полагает, что "союзные руководители (т. е. Рузвельт и Черчилль) были готовы применить силу, если бы она в конечном счете понадобилась для сохранения итальянского правительства". США стали усиленно искать приемлемое политическое руководство, менее связанное с фашизмом и готовое подчиниться американскому воздействию. (Такое правительство во главе с А. де Гаспери было создано в 1945 году, и все в Италии поняли, что США нашли опору в лице консерваторов.)

Рузвельт не долго колебался, прежде чем одобрил действия англичан, военным путем подавивших левые силы в Греции - Фронт национального освобождения (БАМ). Американский президент заключил, что англичанам должно быть позволено использовать силу для "наведения порядка" в своей зоне влияния.

Конференция "Квадрант" интересна для исследователей дипломатической стратегии Рузвельта тем, что на ней стало видно растущее внимание американской внешней политики к европейским проблемам. Рузвельт впервые начинает реально беспокоиться о том, что в Европе, если постоянно откладывать прямое вторжение, можно и опоздать. Президент решительно настаивает на концентрации войск в Англии. Он задумывается над разработкой экстренных планов в случае неожиданного ослабления Германии. Он без обиняков впервые указывает, что "войска Объединенных наций должны быть готовы войти в Берлин не позднее русских".

Рузвельт, пожалуй, также впервые здесь всерьез говорит об операциях на Балканах. Что будут делать западные союзники, если немцы примут решение отступить к оборонительным рубежам по течению Дуная? Президент сам отвечает на свой вопрос: "Самым безотлагательным делом является подготовка нами балканских дивизий, особенно состоящих из греков и югославов, действующих в своих собственных странах".

У президента были большие сомнения не в отношении принципиальной возможности появления западных союзников на Балканах, а в отношении конкретных возможностей реализовать этот замысел. С его точки зрения, такая операция отвлекла бы западных союзников от действий на центральном "берлинском" - направлении. Гораздо удобнее было бы положиться на вооруженные Западом местные дивизии. И нет сомнения, что президент говорил в данном случае о получении этими дружественными "балканскими" дивизиями контроля над Балканами именно до прихода Советской Армии.

В Квебеке Рузвельт был необычайно откровенен: возникает ощущение ситуации "карты на стол". Осознавая, что в результате войны две страны США и СССР станут сильнейшими, он начинает думать вслух о двух полюсах и о роли в послевоенном мире прочих великих держав. Так, абсолютно в новом ракурсе он рассуждает о роли Китая. Он говорит Черчиллю, Идену и Маккензи Кингу (премьер-министру Канады) о том, что нуждается в Китае "как в буферном государстве между Россией и Америкой". Президент без обиняков заявляет также о том, что подобная буферная зона ему нужна в Европе. Это новый нюанс дипломатической стратегии Рузвельта. Он занял более определенную позицию ввиду того, что обозначились основные элементы грядущего мирового политического уравнения. Ясно, что дни Германии и Японии сочтены, что Советский Союз победоносно выходит в Центральную Европу, что контакты с СССР напряжены из-за саботажа Западом открытия "второго фронта", что США могут еще долго быть заняты Японией, в то время как СССР пока не дал обязательства выступить на Дальнем Востоке и мог бы иметь возможность после победы над Германией развязать себе руки в Европе.

Пройдет несколько месяцев, и ситуация изменится после тегеранской встречи "большой тройки". Но сейчас, глядя на биполярный мир, Рузвельт не уверен в возможности прочного контакта с СССР, и поэтому он откровенен в своей геополитической игре.

Эта откровенность, вероятно, достигла своего пика в последний день работы конференции "Квадрант" - 24 августа 1943 года. Из Москвы было получено послание, в котором выражалось недовольство по поводу закрытых переговоров Запада с итальянцами. Неприглашение восточного союзника не увеличивало его доверия к Западу. Сталин писал, что назрела необходимость организовать трехстороннюю военно-политическую комиссию для проведения всех переговоров, связанных с вопросами капитуляции Италии. Хватит обращаться с Советским Союзом "как с пассивным третьим наблюдателем. Я должен сказать вам, что такая ситуация более нетерпима. Я предлагаю создать такую комиссию и определить Сицилию в качестве места ее размещения". Подобное "посягательство" выглядит с объективной точки зрения разумным. В скором времени Запад будет требовать своего участия в процессе капитуляции Румынии. Но сейчас, получив послание Сталина, Черчилль пришел в ярость. Он предвидел "кровавые последствия в будущем".

Стремление СССР участвовать в обсуждении капитуляции Италии, сколь ни здравым оно выглядело в дальнейшем, тогда было воспринято Рузвельтом как ясное указание на то, что Советский Союз, завидя "свет в конце туннеля" после битвы на Орловско-Курской дуге, стал более требовательным членом коалиции и более самоутверждающей себя державой будущего. Несомненно, Черчилль катализировал эти настроения Рузвельта летом 1943 года, когда оба они взяли на себя ответственность за еще одну годичную отсрочку открытия "второго фронта". В конце июня Черчилль говорил послу Гарриману, что Сталин желает открытия "второго фронта" в Западной Европе для того, чтобы предотвратить появление американцев и англичан на Балканах. И во время "Квадранта" британский премьер еще раз попытался привлечь Рузвельта к более активной балканской политике.

Девятого августа, когда Италия подписала капитуляцию и англо-американцы начали там высадку, Черчилль предложил Рузвельту пересмотреть общую стратегию в свете поражения Италии. После взятия Неаполя и Рима следует закрепиться на самом узком месте "сапога" и обратиться к другим фронтам. В этом случае одной из альтернатив были Балканы. "Мы оба, говорил Черчилль, - остро ощущаем огромную важность балканской ситуации", надо послать "часть наших войск на средиземноморском театре для действий к северу и северо-востоку от портов Далмации". Одновременно предлагались действия возле Додеканезских островов в Эгейском море.

Рузвельт, как уже говорилось выше, не считал на данном этапе и в данной военной конъюнктуре политически выгодным смещение направления действий американских войск на Балканы. Это отвлекало силы с "берлинского" направления (в случае внезапного ослабления Германии), к тому же подготовка удара в гористой местности требовала значительного времени. Что, пожалуй, существеннее всего: в Москве интерес США и Англии именно к Балканам поймут однозначно. В отношениях "великой тройки" трещина появится раньше времени. Поэтому Рузвельт пока не соглашался на прямой поворот западных союзников с Апеннин на Балканы. "Операции на Балканах должны быть результатом возникшей возможности, к которой мы должны быть готовы". (Т. е. ситуацию на Балканах нужно использовать, но нельзя ее делать главным фронтом для Запада.) Эта позиция в некоторой мере уберегла антигитлеровскую коалицию от потрясений. Однако точка зрения Рузвельта говорит о том, что он определенно разделял тогда стремление Черчилля занять позиции, позволяющие диктовать мировое и европейское устройство на финальной стадии мирового кризиса.

Там же, в Квебеке, за три месяца до компромиссной Тегеранской конференции, Рузвельт и Черчилль обозначили свою жесткость в вопросе о ядерном оружии. Они заключили между собой соглашение о взаимном сотрудничестве, более интересное тем, что в нем не было сказано, чем тем, что было. Исключение Советского Союза из числа "приобщенных" не могло не иметь далеко идущих последствий. (Впрочем, и для Черчилля означенное сотрудничество было с 1942 года урезанным.) Оставляя за собой монополию, США тем самым весьма красноречиво показывали, какой порядок вещей их более всего устраивает. Обещание в 1943 году расширить обмен информацией с Лондоном при одновременном запрете всех возможных обсуждений этого вопроса с СССР говорило о том, кто является привилегированным союзником Вашингтона и на кого прежде всего будут полагаться американцы при строительстве послевоенного мира.

Согласие Рузвельта на расширение обмена информацией с Англией, вероятно, проистекало из того, что Рузвельт не верил в индустриальные возможности своего союзника, в то, что англичане, находящиеся на грани экономического истощения, способны, даже получив доступ к атомным секретам, осуществить столь масштабные инженерно-конструкторские работы. Как бы там ни было, 19 августа 1943 года Рузвельт и Черчилль подписали обязательство "никогда не использовать это оружие друг против друга и против третьей стороны без взаимного согласия". На фоне советско-американского отчуждения лета 1943 года, когда США копили силы, а СССР сражался за национальное выживание на Курской дуге, американо-английское согласие в атомных делах говорит о строе мыслей президента. Создавался союз, защищенный готовящимся "сверхоружием", для гарантирования западного варианта послевоенного устройства. "Если Россия выйдет из войны приближаясь к овладению атомной бомбой и выявит намерения расширенного контроля в европейской зоне, Англия могла бы эффективно противостоять ее планам", - полагали американцы в Квебеке.

Нет сомнения, что Рузвельт был мастером оперирования в ситуации политической многополярности на внутренней арене. Он всегда стремился разделить власть и ответственность между самыми различными ведомствами. То же он делал с ближайшими сотрудниками и помощниками. Вольно или невольно он противопоставлял Уэллеса Хэллу, Стимсона - Моргентау, министерство финансов - государственному департаменту и так далее.

Американская пресса не знала степени причастности Рузвельта к процессу охлаждения отношений с СССР и поэтому она критиковала главным образом государственный департамент. Так, авторитетный военный обозреватель Дрю Пирсон заявил в печати, что глава госдепартамента Корделл Хэлл "давно известен своими антирусскими настроениями". Выступая по радио, этот же обозреватель обрушился на главных помощников Хэлла, на ведущих лиц госдепартамента: "Адольф Берль, Джимми Данн, Брекенридж Лонг хотели бы на самом деле, чтобы Россия подверглась как можно более обильным кровопусканиям - и русские знают это".

Государственному секретарю пришлось приглашать советского поверенного в делах А. А. Громыко для опровержения обвинений. И хотя все требования формальной дружественности были соблюдены, в отношениях двух величайших стран антигитлеровской коалиции царило жестокое похолодание. Летние битвы 1943 года в центре России Советская Армия вела собственными силами. Определенное увеличение материальных поставок по ленд-лизу не могло служить достаточным прикрытием хладнокровного калькулирования Белого дома.

Во все большей степени Рузвельт ощущал недовольство советского руководства тем, что, принимая на себя основную тяжесть войны, СССР не участвовал в важнейших дипломатических переговорах, на которых американцы и англичане решали в свою пользу вопросы послевоенного устройства. В конце августа 1943 года Сталин написал Рузвельту: "До сих пор все было так: США и Британия достигают соглашения между собой, в то время как СССР информируют о соглашении между двумя державами, как третью, пассивно наблюдающую сторону".

Особенно возмутило Сталина то, как западные союзники определили судьбу Италии. Было ясно, что англосаксы намерены решать главные мировые вопросы не привлекая того союзника, который платит основную плату в мировой битве.

Скорее всего, у Рузвельта в эти дни, недели и месяцы были большие сомнения в том, не переиграл ли он. Отзыв Литвинова из Вашингтона (и Майского из Лондона) говорил о серьезности, с какой в Москве воспринимали обращение с СССР как с союзником второго сорта. Если США могут с такой легкостью игнорировать СССР в период важности его для своей безопасности, то почему нельзя представить, что Вашингтон на определенном этапе пойдет на сепаратный сговор с Гитлером (или с кем-нибудь из его преемников), как уже произошло в случае с итальянским перемирием, когда Америка посчитала Бадольо достойным партнером вне зависимости от того, что о нем говорят и думают другие. Разве на фоне этой сделки фантастичным было представить компромисс на Западе в условиях продолжающейся борьбы на Востоке?

Среди военных уже звучали голоса, убеждавшие президента, что Советский Союз неумолимо преследует свои собственные интересы и пора американскому руководству взглянуть на дело трезво: интересы США и СССР диаметрально противоположны, СССР понимает лишь язык силы, США должны обеспечить (теми или иными путями) на момент окончания войны максимально благоприятное для себя соотношение мировых сил. Антисоветскую позицию стали разделять видные дипломаты. С их точки зрения, СССР уже сделал свое дело, два года он сдерживал нацистов, значительно обескровил рейх, теперь нужно опасаться его собственного возвышения. Одним из предлагаемых способов дальнейшего ведения войны было обращение в 1943 году к Тихому океану, сокрушение Японии еще до окончания битвы в Европе, с тем чтобы впоследствии противостоять СССР, не будучи связанными конфликтами с Японией. Подобные идеи получали всяческую поддержку со стороны многих конгрессменов, имевших тесные отношения с генералом Макартуром, выражавших "азиатские" интересы США.

Так или иначе, но первой по времени задачей американцев в Европе в сентябре 1943 года стало выведение из войны Италии и ее оккупация. Рузвельт потребовал от главнокомандующего союзными войсками в регионе - генерала Эйзенхауэра добиться от нового итальянского правительства, возглавляемого фельдмаршалом Бадольо безоговорочной капитуляции (обещая негласно при этом мягкое обращение в процессе оккупации страны). Англичане, формально согласившиеся с Рузвельтом в Квебеке, упорно шли своим путем, надеясь, что в ходе операции будет принято более "заземленное", более простое решение об урегулировании отношений с Бадольо. Очевидно, они помнили итоги боев за Северную Африку и последовавшую сделку с Дарланом. Здесь, в Италии, из опасений, что на место Бадольо придут "красные" партизаны, англичане хотели поставить "доктринеров" - американцев перед свершившимся фактом или перед конкретной необходимостью остановить убийство союзных солдат за счет сделки с силами, сменившими Муссолини.

На рассвете 3 сентября 1943 года восьмая армия англичан, базировавшаяся на Сицилии, осуществила высадку на подступах к Неаполю. Под влиянием этого события представители Бадольо в Сицилии подписали условия своей сдачи. События начали развиваться в ускоренном темпе. Американцы не желали терять преобладающего влияния в этой стране. Согласно инструкции из Вашингтона, генерал М. Тейлор (которому еще предстоит проявить себя на политической арене США в 50 - 60-е годы) высадился в Риме и потребовал от итальянского генерального штаба приказа итальянским десантникам захватить все аэродромы вокруг Рима. Американцы боялись реакции немцев на выход Италии из войны, опасались броска вермахта на Апеннины.

Миссия Тейлора завершилась провалом, он опоздал на несколько часов. Немецкая военная машина уже разворачивалась против неверного союзника. Части вермахта стали окружать итальянскую столицу, король вместе с Бадольо бежал в Бриндизи, поближе к союзным штыкам. Люфтваффе планомерно уничтожала итальянский флот, остатки которого устремились в сторону Мальты. Немецкие парашютисты во главе со Скорцени освободили Муссолини, и состоялась "трогательная" встреча фашистского дуче и нацистского фюрера.

Началась массированная высадка союзных войск, но расчеты на итальянскую покорность и германское смятение оправдались не полностью. Вместо триумфального подъема вверх по "итальянскому сапогу" наблюдались мучительные движения завязших в локальных боях англо-американских войск. Во многом именно это предвидели в Москве и Вашингтоне, когда, по разным причинам, говорили о предпочтении прямого удара по жизненным центрам Германии этим дорогостоящим и ничего не решающим действиям на периферии. Германского командующего фельдмаршала Кессельринга радовало то обстоятельство, что англо-американцы не высадились где-либо посредине страны. Теперь, начиная от Салерно, им придется заплатить всю цену за продвижение на север, где еще ожидал своей очереди альпийский бастион германской "крепости Европа". Первая американская армия генерала Кларка и восьмая британская армия фельдмаршала Монтгомери начали свой крестный путь.

В эти дни, находясь в Гайд-парке, Рузвельт и Черчилль оценивали первые итоги итальянской операции. Так или иначе, это был гандикап в решающей борьбе с русскими за основную европейскую равнину. В мировой дипломатической игре являлось важным за действиями местного значения не потерять главного. Для Рузвельта данная задача включала в себя подготовку противовеса послевоенной России на континенте к юго-востоку от советских границ.

Чтобы иметь дипломатический буфер в значительно охладившихся отношениях с СССР, Рузвельт и Черчилль в конце августа 1943 года согласились на созыв представителей внешнеполитических ведомств трех великих держав. Рузвельт, возможно, размышлял тогда, не слишком ли далеко он зашел в отчуждении с главным воюющим союзником. В начале сентября 1943 года он убедил А. Гарримана переехать из Лондона в Москву, сделав его своим полномочным представителем при советском правительстве. В наставительной беседе с Гарриманом Рузвельт выдвинул задачу обсудить с советским руководством послевоенные планы сторон. Возникла идея личного обсуждения этих вопросов со Сталиным. В послании, направленном в Москву 4 сентября 1943 года, Рузвельт снова предлагает встретиться в Северной Африке после 15 ноября.

Происходит своеобразное тектоническое смещение. Немцы остановлены под Курском. Возникает передышка и - впервые - благоприятные перспективы для продвижения на Запад. В этой ситуации, говоря уже не с позиции слабости, советское руководство ответило на американское предложение о встрече согласием. Тому было много причин, но одна из важнейших - опасения в плане напряженного состояния коалиционных отношений и явное стремление прервать традицию англосаксонских союзников решать основные вопросы между собой. Ответ Сталина поступил к Рузвельту 8 сентября. В нем содержалось согласие на встречу министров иностранных дел в октябре в Москве и предложение встретиться "большой тройке" в Иране в ноябре - декабре 1943 года. Рузвельт долго сопротивлялся встрече именно в иранской столице. Окончательное решение вопроса было поручено государственному секретарю Хэллу, который отправился в Москву на трехстороннюю встречу министров иностранных дел. Чтобы повысить престиж государственного секретаря, Рузвельт выполнил его давнее скрытое желание - уволил заместителя госсекретаря С. Уэллеса, свою верную руку в госдепартаменте. Воодушевленный Хэлл (У. Черчилль называл его "галантный старый орел") впервые сел на самолет и приземлился в Москве.

Но инерция "Квадранта" (участие в послевоенном устройстве мира с позиции преобладающей силы) давала о себе знать в американской дипломатии. Готовя К. Хэлла к поездке в Москву, Рузвельт приказал, в случае если советская сторона поднимет вопрос о послевоенных границах, "сохранять молчание и видимость невежества". Напомним, что прошло лишь несколько недель после крупнейшей во второй мировой войне танковой битвы у Прохоровки. Жесткость США в этот момент особенно красноречива.

Позиция президента являлась тем более многозначительной, что она была занята в период, когда соперники - республиканцы в немалой мере изменили свои взгляды в пользу улучшения отношений с СССР. В апреле 1943 года конкурент Рузвельта от республиканской партии У. Уилки опубликовал ставшую бестселлером (было продано более миллиона экземпляров) книгу "Один мир", в которой подчеркивалась идея конструктивного и компромиссного участия Америки в послевоенном урегулировании. Молодой политик - демократ У. Фулбрайт убеждал Рузвельта в июне 1943 года: если администрация не прояснит свои послевоенные планы, то вопрос о внешней политике будет самым слабым пунктом демократов на ноябрьских выборах. Но Рузвельт не вступил в соревнование с проектом У. Уилки. Сейчас мы можем однозначно сказать, что либерализм Уилки не соответствовал геополитическим представлениям Рузвельта на период лета 1943 года.

Московская конференция 1943 г.

Московская конференция министров иностранных дел трех великих держав, состоявшаяся в октябре 1943 года, имела, вопреки мрачным предсказаниям, определенный успех. Идя навстречу западным союзникам, СССР предложил образовать трехстороннюю комиссию для подготовки создания всемирной организации - это было даже более серьезным шагом, чем предполагавшаяся Рузвельтом декларация о намерениях по данному вопросу. Боясь "всколыхнуть" бывших изоляционистов в своей стране, Рузвельт предпочел ограничиться неформальными закулисными переговорами на эту тему.

В Москве Хэлл убедился, что советское руководство интересует прежде всего облегчение военного бремени, лежащего на стране, - открытие второго фронта. Английскую делегацию на этой встрече более всего интересовали вопросы мирного урегулирования с Италией - здесь была затронута "болевая точка" англичан - обеспечение связей с отдельными частями империи через Восточное Средиземноморье. Хэлл в Москве, а Рузвельт в Вашингтоне едва могли скрыть улыбку - их-то интересовали не сиюминутные дела, не проблемы конфликта, который, по их мнению, уже был решен. Действуя согласно инструкциям Рузвельта, Хэлл зондировал почву создания института "четырех полицейских". Он был занят выработкой декларации четырех великих держав (трое представленных плюс Китай) о послевоенном мировом устройстве. Главным в этой декларации было обещание четырех "грандов" осуществлять взаимные консультации, обещание создать механизм по поддержанию "закона и порядка".

Преследуя цель скрепить союзническое сотрудничество и приблизить день открытия "второго фронта", советская сторона согласилась подписать указанную декларацию, а в последний день пребывания Хэлла в Москве Сталин поразил его обещанием выступить против Японии после победы над Германией. Нетрудно представить себе, что Сталин хотел сближения с важнейшим союзником, он желал концентрации усилий Америки на европейском направлении, экстренной помощи посредством ленд-лиза и начала боевых действий во Франции. Государственный секретарь немедленно известил президента об обещании Сталина.

Все эти новости с "русского фронта" американской дипломатии, поступившие в период начавшихся серьезных обсуждений будущего, в значительной мере повлияли на взгляды Рузвельта. Он характеризует дух московской конференции как "изумительно хороший", создающий "психологию превосходного настроения". Перед журналистами он высказался так: "Московские решения развеяли предсказания циников, полагавших, что переговоры будут окутаны туманом недоверия и ничего не дадут".

В финальном докладе президенту Гарриман писал, что "признание великими державами Китая показывает, что они действительно удовлетворены ходом событий и готовы сделать важные уступки ради более интимного характера отношений с нами".

С высоты пройденных лет ясно, что найденная общая почва в переговорах с советскими руководителями ослабила первоначальную жесткость президента. Теперь перед ним не стояла как первостепенная задача скорейшего укрепления Китая в качестве противовеса СССР. Потеряли основание страхи, что СССР воспользуется занятостью США на Тихом океане для получения доминирующих позиций в Европе. Одно подобное соображение уже смягчало направленность американской дипломатии на некоторую конфронтацию. В этом плане московскую конференцию, безусловно, следует считать успехом союзной дипломатии.

Заметим, что на столе Рузвельта лежал датированный октябрем 1943 года доклад начальника ОСС (Отдела стратегических служб) У. Донована, в котором давалась определенно оптимистическая оценка советских намерений в Европе. Американская разведка считала, что СССР склонен к договоренностям, не питает сепаратных намерений, может быть лояльным партнером.

После несомненного успеха "разведки боем" на московской конференции Рузвельт хотел лично удостовериться, что дела на важнейшем участке его дипломатической борьбы идут в нужном направлении. Рузвельт постарался изменить место встречи (Сталин предлагал Тегеран): Каир или Багдад были для него предпочтительнее. В переписке он ссылался на необходимость быть ближе к Вашингтону, когда там происходит сессия конгресса, напоминал, что ему приходится покрывать расстояние в десять раз большее, чем Сталину. Двадцать первого октября Рузвельт прощупал, как будет действовать жесткий подход: "Я не могу выехать в Тегеран". Предложением президента было встретиться в Басре, на берегу Персидского залива. "Если вы, я и мистер Черчилль не сумеют ныне договориться из-за нескольких сот миль, это обернется трагедией для будущих поколений". В конечном счете решающим оказалось то обстоятельство, что Рузвельт, обдумывающий мировую диспозицию сил и готовящий дипломатический ответ на вопросы столь обещающего для Америки завтрашнего дня, оказался больше заинтересованным во встрече и потому уступил советской стороне.

Сталин ожидал от встречи прежде всего выполнения западными союзниками затянувшегося обещания открыть "второй фронт". Что еще мог он получить на встрече со столь часто советовавшимися между собой в этом году американцами и англичанами? Сталин заявил, что в конечном счете он может "подождать до весны". Рузвельт, в отличие от Сталина, в данном случае не мог ждать до весны. Восьмого ноября телеграмма Рузвельта уведомила Сталина, что географические маневры окончены и президент направляется в Тегеран.

На этом этапе осуществления союзнической дипломатии у Рузвельта появилась довольно любопытная идея совместного с СССР военного планирования. Еще не будучи уверен во встрече в Тегеране, он предложил Черчиллю встретиться вдвоем в Северной Африке и пригласить туда Молотова вместе с советской военной миссией, делегированной советским генштабом. Именно этого Черчилль боялся более всего. До сего момента лишь англичане были допущены на высшие военные советы американцев, они были привилегированными ближайшими союзниками и не желали терять своего положения ни сейчас, ни в грядущие годы. Черчилль категорически выступил против "идеи приглашения советского военного представителя для участия в заседаниях наших объединенных штабов... Этот представитель заблокирует все наши дискуссии... 1944 год полон потенциальных опасностей. Крупные противоречия могут проявиться между нами, и мы можем взять неверный поворот. Или мы снова пойдем к компромиссу и рухнем между двумя стульями. Единственная надежда заключается в созданном климате доверительности между нами... Если этот климат исчезнет, я полон отчаяния за ближайшее будущее". Рузвельт, не желая отчуждения англичан в момент ключевых встреч с русскими, отошел от идеи военных консультаций, хотя, нет сомнения, они были бы тогда очень полезными в любом случае. Ситуация на фронтах требовала такой координации. Что ж, военная необходимость вошла в противоречие с дипломатической стратегией (в данном случае англичан). Рузвельт сожалел о неудавшемся. Он говорил в эти дни, что присутствие русского генерала на совещаниях было бы лучшим способом укрепить доверие советской стороны к союзникам на решающей фазе войны и дипломатии. "Они бы больше не чувствовали, что их обводят вокруг пальца".

В устье Потомака Рузвельта уже ждал линкор "Айова". На линкоре гордости американского военно-морского флота, оснащенном девятью шестнадцатидюймовыми орудиями, находились генерал Маршалл, адмирал Кинг и генерал Арнольд - командующие сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами США в окружении многочисленного аппарата штабных офицеров. Во всем великолепии линейный корабль направился через Атлантику, олицетворяя собой новое могущество Соединенных Штатов Америки.

То, что этим могуществом нужно было распоряжаться осторожно, показали ближайшие же маневры в океане, когда сопровождающий эсминец по ошибке направил торпеду в "Айову". Взрыв вызвал ярость адмирала Кинга, но верховный главнокомандующий - Рузвельт отнесся к виновному офицеру благосклонно. Накануне великих решений он готов был простить малую оплошность. Рузвельт всматривался в океан, он наслаждался отсутствием газет и предвкушением будущего. Нет сомнения, он думал, что это будущее в его руках. Здесь, в океане, он размышлял о маневрах Японии. Лица, первыми замышлявшие акты агрессии, первыми побежали с тонущего корабля. Даже премьер-министр Тодзио спрашивал императора Хирохито: "Почему бы не пообещать завоеванным странам независимость в некоем неопределенном будущем?"



Реклама