М. Б. Барклай де Толли-главнокомандующий русских войск


Стратегический план Барклая де Толли

Стоит заметить, что в цепи подготовительных мероприятий одно из звеньев было весьма слабым: русское командование не смогло выработать единого стратегического плана. Александр I и его военные советники время от времени рассматривали различные планы ведения войны с Наполеоном, но «остановиться на чем-то одном у царя не хватало решимости, как следствие единого плана-директивы даже в начале 1812 г. выработано не было». Тем не менее, дислокация войск, организация и размещение складов боеприпасов, амуниции, продовольствия и фуража, пункты сосредоточения резервов в самых общих чертах проясняли контуры предполагаемого театра предстоящих военных действий. А поскольку всей подготовкой к войне руководил Барклай, то практически все приготовления происходили в согласии с его собственным планом “отступательной” войны.

Рассмотрим становление, а также основные теоретические положения стратегического плана Барклая де Толли.

Весной 1807 г. Барклай жил в Мемеле, где лечился от тяжелой раны, полученной в сражении при Прейсиш-Эйлау, где его посетил знаменитый в будущем историк римской античности Бартольд Георг Нибур, служивший финансовым советником при главе прусского правительства К.-А. Гарденберге. Пруссия была союзницей России, и в беседе с Нибуром у Барклая не было оснований скрывать свои стратегические соображения: «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву». Примерно в то же время посетил Барклая в Мемеле Александр I. Несмотря на малое количество сохранившихся свидетельств, есть основание предполагать, что тогда «Барклай довел и до сведения императора свои мысли о характере будущей войны с Наполеоном в случае вторжения в Россию и что они произвели на Александра I сильное впечатление». Спустя два месяца после вступления на пост военного министра Барклай представил Александру I записку «О защите западных пределов России», раскрывая идеи своего так называемого “скифского плана” 1807 г..

Он предвидит, что из-за «неограниченного честолюбия императора французов России придется для существования своего вести кровопролитнейшую войну, и только одни решительные меры отвратить могут великие несчастья». Громадная протяженность границы — «от Балтийского моря и до Дуная побуждает избрать <...> оборонительную линию, углубляясь внутрь края по западной Двине и Днепру», имея Москву «главным хранилищем, из которого истекают действительные к войне способы и силы». Отступая, таким образом, в центр страны и оставляя неприятелю, удаляющемуся от своих магазинов, «все места опустошенные, без хлеба, скота и средств, русская армия по истощении и раздроблении его войск сможет перейти в наступление». Одобренная царем 2 марта 1810 г., записка Барклая легла в основу всей последующей подготовки России к войне с Францией. В политически наиболее просвещенных военно-дворянских кругах идея Барклая получила поддержку. В армии идея «отступательной» войны разрабатывалась самой образованной в военно-ученом отношении частью штабного офицерства и военной разведки. Особое значение придавалось при этом бескрайним пространствам страны, суровому, непривычному для французов климату, русскому бездорожью.

Своеобразным итогом всех этих проектов явился датированный 2 апреля 1812 г. трактат «Патриотические мысли, или Политические я военные рассуждения о предстоящей войне между Россией и Францией». Автором его был военный писатель и историк, ближайший сотрудник военного министра подполковник П. А. Чуйкевич. «Патриотические мысли», составленные на третий день после приезда Барклая в армию и явно санкционированные им, призваны были, очевидно, служить военно-теоретическим обоснованием позиции Барклая в отстаивании отступательной линии: «Борясь за целостность своих владений и собственную свою независимость Россия должна прибегнуть к средствам необыкновенным<…>таким как уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, решительность в продолжении войны. <…> следует оставлять большое пространство земли до базиса наших продовольствий, щадить армию до важных случаев, когда настанет момент оборонительную войну переменить в наступательную. Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, ибо целость Государства состоит в целости его армии».

В данном документе ясно выражена сама суть замысла Барклая, которым он и руководствовался, отводя 1-ю армию в глубь страны, иначе просто нельзя объяснить разительное совпадение установок трактата с направленностью и мотивациями его полководческих усилий летом 1812 г. Основные положения своего стратегического плана Барклай де Толли сформулировал в инструкциях П. X. Витгенштейну 5 мая, П. И. Багратиону 1 июня, А. П. Тормасову 5 июня 1812 г.. Наиболее полно он изложил свои взгляды на предстоящие действия в проекте инструкций Э. Ф. Сен-При. Эта инструкция имела наступательную и оборонительную часть, которые, однако, строились на одних и тех же принципах: «занимать сколько можно более пространства земли, дабы продовольствовать армию за счет оной отнимать у неприятеля все способы, которые он в сем крае находить может отступая перед превосходящими силами противника, вести малую войну, наносить ему удары во фланг и тыл; избегать решительных сражений; затягивать войну по возможности». Таким образом, исходя из реального соотношения сил, обе части плана предусматривали активную оборону на заранее подготовленном пространстве, наступление же мыслилось как тактическая мера, направленная на расширение этого плацдарма за счет территории неприятеля.

При всех колебаниях Александра I, «склонявшегося то к надеждам на превентивную войну, то к частичному одобрению нелепого и кабинетного Дрисского плана К. Фуля», император вполне понимал, что в войне с Наполеоном не будет иного выхода, как углубиться вовнутрь страны. В итоге Александр I не только разделял отступательный замысел Барклая, но и утвердил его перед войной в качестве официального плана. «Правда, как и в других случаях, он и здесь тоже не проявил должной последовательности: план был одобрен не в виде письменно оформленного документа, а лишь словесно». 5 июля 1812 г. накануне отъезда из армии Александр I предписывал Барклаю «выиграть время и вести войну сколь можно продолжительную».

Касаясь вопроса практической реализации стратегического плана, можно отметить, что в конце 1811 г. русские войска были распределены следующим образом: «8 дивизий - в Молдавии, 3 дивизия - в Новороссийске, 2 дивизии - на Кавказе, 3 дивизии - в Финляндии, 3 дивизии находились в резерве и состояли из рекрутов». Высочайшим повелением от 31 марта были образованы 1-я и 2-я Западные армии. В 1-й армии было 6 пехотных и 3 кавалерийских корпуса, во 2-й - 4 пехотных и один кавалерийский корпус. 3-я армия — обсервационная.

В соответствии с планом Барклая шла подготовка прифронтовой полосы. Так, в начале мая Барклай предписал обратить собранный в приграничных районах казенный провиант и сборный хлеб на продовольствие и фураж для армии, оставив его в магазинах столько, чтобы фуража хватило «до нового урожая сена и овса, а провианта — до поступления второй половины податного на сей год». 3 мая командующий утвердил встречные предложения генерал-интенданта Е. Ф. Канкрина о сокращении пропорции провианта и фуража для войск так, чтобы запаса хватило на один или два месяца, а также пункты вывоза излишков.

Барклай основную свою стратегическую цель усматривал в достижении решающего перевеса сил над противником путем изматывания его в ходе арьергардных боев, поддержания в боеспособном состоянии действующей армии и подготовки в центре страны резервов, в результате чего только и можно будет начать наступление. «Но когда именно наступит этот момент, - в июне - июле 1812 г. не мог сказать ни сам Барклай, ни кто-либо другой». Соединение же 1-й и 2-й армий было для него лишь подчиненной этой общей установке тактической задачей.

По прибытии в Смоленск Барклай увидел, что соединение армий еще не изменило решающим образом соотношение сил противоборствующих сторон, поэтому он по-прежнему уклонялся от больших сражений и настаивал па отступлении. Однако после военного совета 25 июля в Смоленске, где воинственно настроенные генералы требовали немедленного перехода в наступление вынужденный внять их настояниям, Барклай направил войска к северо-западу от Смоленска, но, как казалось тогда многим, действовал робко и неуверенно. В самом деле, не имея надежных разведывательных данных о противнике и опасаясь его обхода с Петербургской дороги или у Смоленска, он двинулся сперва на Рудню для прорыва центральной группировки Наполеона, но 27 июля приказал вдруг отходить на восток к Поречью, затем пытался вернуться обратно и т. д. Однако во всей этой путанице часто менявшихся распоряжений сквозило упорное желание не вступать преждевременно в кровопролитные бои с превосходящими силами неприятеля и не удаляться на значительное расстояние от Смоленска. В итоге более недели - с 26 июля по 2 августа - русские войска, теряя драгоценное время, провели в утомительных передвижениях, но когда стало известно о быстром подходе Наполеона к Смоленску, нерешительность Барклая обернулась и своей положительной стороной - лишь благодаря тому, что войска не ушли далеко от Смоленска, удалось вовремя перебросить их и воспрепятствовать французам с ходу ворваться в город. 27 июля он писал Александру I: «Главнейший наш предмет есть выигрыш нужного времени, в течение коего ополчения и все приготовления внутри империи могли бы быть приведены в должное устройство». Адъютант Барклая В. И. Левенштерн вспоминал, что еще до сдачи Смоленска Барклай, ощущая нависшую над Москвой угрозу, сообщил ему, что «конечно, даст сражение, чтобы спасти столицу», но ни за что не станет подвергать «армию опасности, так как надобно спасать Россию и Европу», а не одну только Москву.

Насколько прав был Барклай, не ввязавшись после обороны Смоленска в наступательные действия, видно хотя бы из того, что прибывший в армию 10 дней спустя М. И. Кутузов последовал тем же мотивам принятой Барклаем линии и вынужден был после Бородина снова отступить - как раз потому, что тогда российские войска еще уступали наполеоновским и решающего перевеса удалось добиться только к началу октября 1812 г в ходе флангового марш-маневра, укрепления и переустройства армии в Тарутинском лагере.

Официальный статус М. Б. Барклая де Толли в ходе военных действий

Оттого ли, что он командовал наиболее крупной, 1-й Западной армией, при которой находилась царская свита, оттого ли, что совмещал должность ее командующего с постом военного министра, сохранявшимся за ним до конца августа, наконец, «сыграл ли здесь свою роль довоенный авторитет Барклая», — так или иначе, но в ходе войны стойко держалось убеждение в том, что именно Барклай де Толли стоял тогда во главе всех русских войск. На основании исторических источников попытаемся разобраться в причинах отсутствия единоначального управления русской армией в начальный период Отечественной войны 1812 г., следствием чего явилась неопределенность официального статуса Барклая де Толли.

Убеждение о Барклае как едином главнокомандующем в рядах 1-й и 2-й Западных армий сложилось еще в начале военных действий 1812 г., а непосредственно упрочилось после их соединения под Смоленском, как отмечено в дневниковой записи Ф. Я. Мирковича за 22 июля 1812 г., «в одну общую армию под начальством Барклая». Поэтому и определение в августе 1812 г. М. И. Кутузова единым главнокомандующим воспринималось многими как смещение с того же поста Барклая. Все это, однако, не соответствовало действительному военно-юридическому статусу Барклая.

По военному законодательству того времени - «Учреждению для управления большой действующей армии» - единый главнокомандующий был наделен на театре боевых действий и в прилегающих губерниях самой высокой властью, «какой только могло обладать в абсолютистском государстве частное, не принадлежавшее к царствующему дому лицо».

Он представлял здесь особу императора, причем в его полном подчинении состояли находившиеся в армии члены императорской фамилии. Существенно, однако, что в случае пребывания в армии царя полномочия главнокомандующего он принимал на себя.

Сам Барклай накануне французского вторжения настоятельно рекомендовал Александру I «главное начальство над всеми тремя армиями поручить для общей пользы одному полководцу»; царь, однако, не внял этому совету и ни в Петербурге, ни по прибытии в войска не распорядился об общем главнокомандующем, что должно было быть оформлено его специальным приказом по армиям и указом Правительствующему Сенату.

Поэтому с момента своего приезда в Вильно 14 апреля и до 6 июля 1812 г. главнокомандующим всех русских армий был именно Александр I. «И не только формально, но по сути дела тоже, ибо он брал на себя руководство войсками, направляя свои предписания командующим армиями, сносясь непосредственно с командирами корпусов и отдельных отрядов».

В ночь с 6 на 7 июля Александр I в сопровождении особо приближенных лиц отправился из Полоцка в Москву. К тому побуждали важные государственные соображения. Однако и при отъезде Александр I не назначил ни Барклая, ни кого-либо еще единым главнокомандующим, полагая, что спустя какое-то время вернется в войска - именно потому и оставил при штабе 1-й армии большую часть своей свиты.

Александр I был наделен немалой долей военного честолюбия, и, невзирая на плачевный опыт Аустерлица, в начальную пору войны его все еще не покидала горделивая мечта лично помериться силой на поле брани с овеянным мировой полководческой славой Наполеоном. По свидетельству сардинского посла в Петербурге Жозефа де Местра, с которым Александр I много времени проводил перед войной в доверительных беседах, он «присутствие свое в главной квартире объяснял тем, что в России нет генерала, способного стать во главе такого огромного войска <...> а государь же, по самой силе своего сана, мог служить объединителем».

По свидетельству очевидца - адъютанта Барклая В. И. Левенштерна, уезжая из Полоцка, царь предоставил ему «неограниченные полномочия<…> на нем одном лежало все бремя дальнейшей судьбы России». Это удостоверяется и письмом самого Александра I к Барклаю от 28 июля 1812 г., где он напоминал ему: «Я передал в ваши руки, генерал, спасение России». Александр I, выделявший Барклая среди военачальников 1812 г., «перед отъездом наверняка говорил ему что-то подобное, подтвердив свое мнение о его первенствующей роли в руководстве войсками. Но сделано это было в устной форме, и публично объявленного акта о том не последовало». И все дни, прошедших с того момента до приезда в войска Кутузова, Барклай, имя которого было на устах всей России, продолжал занимать должность главнокомандующего лишь одной из частных русских армий - подобно Багратиону и Тормасову.

По достижении Смоленска неблагоприятные следствия отказа Александра I от назначения единого главнокомандующего выявились со всей очевидностью. Эта непредусмотрительность, выразилась при встрече Барклая с Багратионом, ибо последний действовал по своему усмотрению, а если и совместно, то лишь в тех немногих случаях, когда Барклаю удавалось добиться общей договоренности. Таким образом, после соединения у Смоленска властью главнокомандующего обеими армиями ни номинально, ни фактически он не располагал.

Дело осложнялось и принятой в русской армии практикой предпочтения старшинства при определении ранга военачальников. Все три главнокомандующих Западными армиями находилась в одном чине генерала-от-инфантерии, но Тормасов был произведен в него за 8 лет до Барклая, а Багратион хотя и одновременно с ним, но к 1812 году все равно превосходил его по службе. Не мог, наконец, Барклай стать единым главнокомандующим и по должности Военного министра, поскольку, согласно «Учреждению», лицо, занимавшее этот пост, в боевых условиях отрешалось от оперативного руководства войсками - любой командующий армией находился вне всякого его действия.

«Уклончивость Александра I в таком животрепещущем в 1812 г. деле внесла сумятицу в сознание не только современников, но и многих из тех, кто в последующем обращался к его истории». Это отметил еще К. Клаузевиц - активный участник кампании, служивший тогда штабным офицером в корпусах 1-й армии: «Как, собственно, обстояло дело с главнокомандованием, никто в точности не знал, да и теперь, я полагаю, историку нелегко ясно и определенно высказаться по этому вопросу, если он не признает, что император остановился на полумере».

Но двойственная позиция царя ставила и самого Барклая в положение крайне двусмысленное, создав, «военно-юридические предпосылки развязывания борьбы» против него в верхах армии после отъезда из нее Александра I. С одной стороны, в глазах множества военных и гражданских лиц Барклай представал в роли предводителя всех русских армий на театре военных действий, а с другой, - не имея на то от царя официальных полномочий, был предельно скован в своих полководческих усилиях, будучи к тому же обречен проводить непопулярную в армии и обществе стратегическую линию.



Реклама