Путешествие Афанасия Никитина по Чёрному морю


 

 

Теперь одна мысль владела Афанасием Никитиным — донести до родной земли то, что увидел и узнал в далекой Индии. «Устремихся умом пойти на Русь», — пишет он. Возвращался Никитин уже в другое время года, и маршрут его второго плавания через Индийский океан изменился. Сперва ничего не предвещало перемен. Корабль, на котором вышел Никитин в море из порта Дабхол, направлялся к Ормузу, откуда путешественник более трех лет назад отплыл в Индию. «И сговорих о налоне корабленем,— пишет Никитин о плате за проезд,— а от своей головы 2 золотых до Гурмыза града дати» (28).

Прошло 10, 20, 30 дней... Пора бы уже появиться берегам Аравии, но стройная тава по-прежнему скользила по пустынному океану. Во время первого плавания переход от Ормуза до Чаула занял более месяца, но тогда корабль по крайней мере несколько раз заходил в промежуточные порты. Обратное плавание через океан пришлось на январь — март, т. е. на период зимних муссонов. Перемена направления ветров и течений привела к тому, что корабль снесло к югу. Более месяца Никитин находился в открытом море. «Идох же в таве по морю месяц,— записал он,— а не видах ничего. На другой же месяц увидев горы Ефиопскыя» (28).

Вместо Персидского залива корабль очутился на подходах к Красному морю. Это было совершенной неожиданностью для Никитина и его спутников. Поднялась паника. Если на корабле не ошиблись в определении местности, то было чего опасаться. В течение столетий сюда, к Адену, шли груженные товарами корабли. Плыли сюда и паломники в Мекку и Медину. Но не менее известны были эти места из-за пиратов, действовавших у берегов «ладоносной Барбарии» *. Так что понятно отчаяние спутников Никитина, будь то мусульмане или индусы. Впрочем, и европейцу в этих местах грозила не одна лишь опасность потерять товар, но и быть насильственно обращенным в ислам. Мы помним, что Никитин особо отметил это обстоя-.тельство, поясняя, почему нельзя ему было воспользоваться путем «на Мякку». Описывая ужас, охвативший его спутников, Никитин приводит их восклицания, а затем дает русский перевод. «Ту же людие вси,— пишет Никитин,— воскричаша ,,олло перводигер, олло конъкар, бизим баши мунда насипь больмышьти", а по-русски языком молвят: „Боже осподарю, боже, боже, боже вышний, царю небесный, зде нам судил еси погибнути"».

В одном из более ранних «Хожений» русского паломника, пережившего нападение пиратов в Средиземном море, ярко нарисована картина абордажа. «И среди пути найде на нас корабль. котаньский, разбойници злии,—рассказывает Зосима, возвращавшийся в Константинополь из „святых мест" в 1420 г.,— и разбита корабль пушками, акы дивии зверие и разсекоша нашего корабельника на части и ввергоша его в море и взяша яже во нашем корабле. Меня же, убогого, ударили копейным ратовищем в грудь и глагол-още ми: „Калуере, поне духата кърса", еже зовется „деньга золотая"»2. «Едином сукманце остави-ша,— продолжает паломник,— а сами скачуще по кораблю, яко дивии зверие, блистающиеся копии своими, и мечи, и саблями, и топоры широкими. Паки [потом] взыдоша на корабль своей, отъидоша в море» 3.

Впрочем, Никитину и его спутникам удалось благополучно высадиться на берег: «И в той же земле Ефиопской бых пять дни, божиею благодатию зло ся не учинилось, много раздаша брынцу [от персидского «бириндж» — рис], да перцу, да хлебы ефиопам, ини судна не пограбили» (49). Какую сторону Африканского Рога имел в виду русский путешественник? Из текста это не совсем ясно. Обычно на картах предположительный путь Никитина показан со стороны океана, до восточного берега Сомали. В книге К. И. Купина, изданной под редакцией Э. М. Мурзаева, путь корабля прочерчен севернее — к  африканскому побережью Аденского залива. Есть и третье решение. В тексте  «Хожения»  сказано:  от  места  высадки  до  Маската Никитин плыл  12  дней, что невозможно, если высадка произошла значительно южнее. Следовательно, имеется в виду более северная точка — восточно-аравийское,   а не африканское побережье. Поэтому в «Очерках по истории географических открытий» И. П. Магидович относит место высадки к району островов Куриа-Муриа4. Но аравийская гипотеза расходится с другими данными. Во-первых, она предполагает несколько ошибок Никитина: относительно страны, к берегам которой они пристали, а также этнической и религиозной принадлежности ее жителей. Между тем, Никитин Аравию называет Арабъстаном и Орапской землей, но, характеризуя значение индийского порта Дабхол, пишет, что сюда «съезжается вся поморья Индийская и Ефиопская». Во-вторых, гипотеза не учитывает общей продолжительности плавания: оно длилось около трех месяцев. Следовательно, переход от места высадки до Маската мог продолжаться более 12 дней. Дело, вероятно, не в ошибке Никитина и его спутников, а в неточной передаче при переписке буквенного обозначения числа дней плавания на этом участке путешествия. Как мы видели в предыдущей главе, цифровые расшифровки времени в пути от Умри до Джуннара, а также расстояния от Бидара до Гулбарги в разных списках «Хожения» различны. Нам еще предстоит встретиться с таким расхождением и в настоящей главе. Так что наиболее вероятным представляется вариант пути, указанный в книге К. И. Кунина.

В аравийский порт Маскат русский путешественник попадает вторично, но отмечает лишь, что встретил здесь (с начала путешествия) день шестой пасхи. Корабль, на котором находился Никитин, очевидно, не задержался в порту, спеша к Ормузу. Здесь путешественник проводит почти три недели: «в Гурмызе бых 20 дни» (29).

Второе путешествие по Персии —с юга на север — Афанасий Никитин совершает значительно быстрее и несколько изменив прежний маршрут.

После Ормуза Никитин сразу называет город Лар, однако вряд ли он смог миновать Старый Ормуз (через который следовал в первый раз), расположенный как раз напротив острова Джераун. Скорее всего он поехал в Лар по знакомой дороге. Из Лара, где Никитин провел три дня, он направляется к Йезду, но на этот раз — западной дорогой, через Шираз.

Долина Шираза, окруженная горами, славилась виноградниками и садами. Местность Шиб-Бавван, обильно орошаемую и утопающую в садах на протяжении трех фар-сангов, т. е. почти 20 км, персидские и арабские современники сравнивали лишь с садами Самарканда, Дамаска и Бавильруда вблизи Тебриза. В долине возделывали также пшеницу и хлопок. Суммируя впечатления от пребывания под знойным персидским небом, Афанасий Никитин пишет: «В Ширязи, да в Езди, в Кашини варно [жарко], да ветер бывает» (24).

Наряду с Тебризом и Гератом Шираз был в то время одним из крупнейших центров Передней Азии. По словам Иосафата Барбаро, венецианского посла, приехавшего в Персию в одно время с Никитиным, Шираз с предместьями занимал около 20 миль в окружности. Проживало в нем около 200 тыс. человек. Город лежал на пересечении караванных путей. Почти вся торговля Персии и Средней Азии с Индией велась в XV в. через Шираз и Ормуз.

Никитин впервые попадает в Шираз, но проводит здесь всего неделю. Теперь у него большая часть времени уходит на передвижение. «Из Лари поидох к Ширязи 12 дни,—сообщает Никитин,— а в Ширязе бых 7 дни. А из Ширяза поидох к Вергу [Аберкух] 15 дни, а в Велер-гу бых 10 дни. А из Вергу поидох к Езди 9 дни, а в Езди бых 8 дни» (49).

Следуя большим западным путем, Никитин из хорошо знакомого ему Йезда направляется к Кашану, на этот раз не через Наин, а через Исфахан. «История Исфахана», составленная в 1329 г., повествует о 44 городских кварталах, сотнях мечетей и многочисленных базарах. Но на рубеже XIV—XV вв. на город дважды обрушивалась волна нашествия. Войска Тимура разрушили город при подавлении восстания 1387 г., а в 1452 г. его опустошили войска Джеханшаха Кара-Коюнлу. Посетивший Исфахан вскоре после Никитина Иосафат Барбаро пишет, что окружность города с предместьями составляла около 10 миль, однако осталось здесь не более 50 тыс. жителей.

Какое впечатление произвел на современников разгром Исфахана, видно из следующих строк, принадлежащих великому среднеазиатскому поэту Алишеру Навои, потрясенному горестями Хорасана. Он сравнивает судьбу города с заброшенными руинами Рея:

«Не говори: это страна! Это страшное обиталище свирепости.

Ад появился, когда исчез рай.

Кто начнет ее рассматривать,

Вспомнит Исфахан и Рей» 5.

Афанасий Никитин видел оба этих страшных памятника войны.

В Исфахане Никитин не провел и недели. «А из Езди поидох к Спагани 5 дни,— занес он в свои записки,— а в Спагани 6 дни. А ис Спагани поидох Кашани, а в Кашани бых 5 дни» (29).

В первый раз в Кашане Никитин провел месяц, теперь — всего несколько дней. И здесь окончательно определяется для нас направление маршрута его второго путешествия через Персию. Он расстается с возможностью вернуться прежним путем через Мазендеран и поворачивает на Тебриз.

К тогдашней столице Персии Афанасий Никитин следует обычным путем через Кум, Саву и Султанию. Ни времени в пути, ни длительности остановок на этом участке Никитин не называет. «А ис Кошани поидох к Куму,— записал он,— а ис Кума поидох в Саву. А ис Савы поидох в Султанию. А ис Султании поидох до Терьвиза» (29). Вероятно, останавливался он ненадолго, а пути не только через Малую Азию, но и через Северную Персию были знакомы на Руси.

От побережья Персидского залива до Султании считалось 60 дней пути; при этом от Исфахана до Кашана — пять дней, от Кашана до Кума — два, до Савы — еще два, от Савы до Султании — девять-десять, а от Султании до Тебриза — еще пять-шесть дней. За вычетом остановок Никитин прошел этот путь примерно за два месяца, т. е. двигался с обычной скоростью каравана. Сопоставляя эти данные с первым путешествием, мы можем сделать вывод, что теперь у Никитина не было необходимости, передвигаясь из города в город, неспешно торговать, чтобы заработать на дальнейший путь. Тогда он вел, вероятно, розничную торговлю, скорее всего тканями, судя по городам, которые он посетил. Теперь он либо имел некоторую сумму денег, вывезенную из Индии, либо располагал товаром, который можно было быстро распродать. Полагают, что Никитин торговал драгоценными камнями, сведения о которых сохранили его записки. Но это были, вероятнее всего, «перец да краска», которые были столь дешевы по ту сторону океана и которые так ценились в Персии. Во всяком случае, рассказывая о товарах, находившихся с ним при возвращении из Индии, Никитин прямо упоминает о пряностях.

В середине XV в. Тебриз, густонаселенный город, лежал на пересечении важных караванных путей. Сюда поступали лучшие ткани, изготовленные в городах Персии, жемчуг Персидского залива, шелк-сырец из Гиляна и Закавказья, шерстяные ткани Алеппо и Бруссы, западноевропейские ткани, краски и пряности Индии. Но еще более знаменит город был мастерами-ремесленниками, изготовлявшими ткани из шелка, шерсти и хлопка, шали, ковры, сафьян, изделия из серебра и меди, ювелирные, а также оружие.

Расцвет Тебриза, начавшийся с конца XIII в., отмечали Ибн Батута, Марко Поло и Одорик из Порденоне.

«Много там и других городов и городищ,— говорится в „Книге" Марко Поло,— но Торис самый лучший в целой области» 6. Венецианский путешественник отмечает пестроту населения: тут и персы, и армяне, и грузины, мусульмане, и несториане и якобиты. «Народ в Торисе торговый,— пишет Марко Поло,— и занимается ремеслами; выделываются тут очень дорогие, золотые и шелковые ткани. Торис на хорошем месте: сюда свозят товары из Индии, из Бодака [Багдада], Мосула, Кремзора [Гармсир] и из многих других мест; сюда за чужеземными товарами сходятся латинские купцы. Покупаются тут также драгоценные камни, и много их здесь. Вот где большую прибыль наживают купцы, что приходят сюда» 7.

У Марко Поло немало ярких описаний мест, сделанных им по рассказам. Был ли он сам в Тебризе? Некоторые комментаторы сомневаются в этом, полагая, что он спустился к Басре и оттуда морем достиг порта Ормуз. Но сомнения эти напрасны. Во-первых, путешественник описывает путь по Персии с севера на юг. Во-вторых, он передает при этом и личные впечатления. Так, он прямо пишет, что расспрашивал «многих жителей» в городе Саве, лежащем на пути из Тебриза на юг. Так что приведенное выше описание Тебриза — свидетельство очевидца.

Во времена Никитина на фоне запустения многих городов особенно резко бросалось в глаза строительство, развернувшееся в столице. При Джеханшахе, разорившем Исфахан и Султанию, в Тебризе воздвигнута великолепная Синяя мечеть. При Узуне Хасане, как раз во время путешествия Афанасия Никитина, в Тебризе строились медресе Насрийэ и огромный крытый рынок Кайсарийэ.

Не застав шаха в Тебризе, Никитин направляется в его ставку. «А ис Тервиза,— говорится в Троицком списке „Хожения",— поидох в орду Асанбе, в-ърде же бых 10 дни...» (29).

Обычай кочевать по стране Узун Хасан сохранил и после того, как стал правителем Персии. Выезды на место зимнего или летнего кочевья совершались в окружении двора и войска, и довольно подробно описаны венецианскими послами Барбаро и Контарини. Летом 1475 г. Узун Хасан принимал посла Ивана III в ставке, находившейся в 25 милях от Тебриза. Шахский лагерь, когда туда попал Никитин, находился, вероятно, в тех же местах.

О внешнем облике Узуиа Хасана дают представление несколько зарисовок, которые принадлежат перу Контари- ни и Барбаро. «Худой и высокий», замечает Контарини, добавляя, что характер у него очень живой и выражение лица все время меняется. «Когда в гневе он переходил границы, то становился даже опасен. Но,— тут же извиняет посол державную особу,— при всем том он был весьма приятным человеком» 8. Барбаро рассказывает, как шах демонстрировал свои сокровища. Особенно ему запомнился один рубин (он называет его «балас»), огромный, с мелкой вязью арабских букв по краю. На просьбу шаха приблизительно оценить его стоимость венецианец, желая польстить владельцу, ответил: «Если бы я назвал его цену» а балас имел бы голос, то он, вероятно, спросил бы меня, встречал ли я действительно подобный ему камень; я был бы вынужден ответить отрицательно. Поэтому я полагаю, что его нельзя оценить золотом. Может быть, он стоит целого города...»9. Венецианский посол не раз описывает такие «пиршества для глаз», которые устраивал в его присутствии Узун Хасан.

Никитин тоже знает толк в драгоценностях, не зря он полгода провел у самых истоков «производства» бриллиантов, в районе алмазных копей Райчуру. По его записям мы можем проследить путь драгоценного камня в сокровищницу султана. Из разных краев к столице везут воины вьюки с награбленными сапфирами, рубинами и алмазами. Великий везир скупает добычу (26). Слова Афанасия Никитина- о богатстве «бояр и князей» бахманидского султана и бедности сельского люда невольно напоминают написанные в те же годы стихи друга Алишера Навои Абдур-рахмана Джами, обращенные к власть имущим:

«Твоего сокола сокольничьи, изловчившись, Кормят цыплятами, отнятыми у нищих старух.

Твой конь всякий день Ест солому и ячмень из торбы бедняков, сбирающих колосья.

Уши твоих рабынь украшены золотом, Которое собрали нищие твоего города, моля о подаянии» 10.

Десять дней провел Никитин в ставке шаха Персии. С караваном ли пришел сюда путешественник или отделился от него в Тебризе, султанские соглядатаи заметили русского купца в шахском лагере. И когда Никитин добрался до трабзонского порта, чтобы покинуть пределы Османской империи, его задержали, ища каких-либо документов, связывавших его с Узуном Хасаном. Так что хотел этого Афанасий Никитин или нет, он оказался вовлеченным в круг внешнеполитических дел.

Многое переменилось с тех пор, как Афанасий Никитин в первый раз побывал в Персии. После успешного для Узуна Хасана окончания войн против Джеханшаха и Абу Сайда открылись военные действия против турецкого султана Мухаммеда II. В этой войне Узун Хасан выступал союзником Венеции и караманских беев, владения которых занимали юго-восточную часть Малой Азии. Население Карамана (или Килйкии, как называли тогда эту область) восстало против султанского наместника. Турецкий великий везир Рум Мехмед-паша был разбит восставшими и отступил. Мухаммед II назначил на его место Исхак-пашу и направил его в Караман. Это было в 1470 г., когда Никитин еще находился в Персии. Османские войска заняли главный город Карамана — Леренде. Караманские правители Пир Ахмед-бей и его брат Касим-бей обратились за помощью к Узуну Хасану. Готовясь к решительному столкновению с Османской империей, Узун Хасан направил послов в Венецию, на Родос и Кипр, а в Караман послал отряд под начальством Зейнельбея.

Венеция, втянутая в длительную войну с Османской империей (военные действия начались в 1463 г., мир был заключен лишь в 1479 г.), ухватилась за предоставившую-ся возможность приобрести союзника. Дож и его советники решили отправить ответное посольство. Выбор пал на Ка-тарино Дзено, крупного купца, который к тому же приходился родственником жене Узуна Хасана Феодоре, дочери одного из последних правителей Трапезундской империи. Империя прекратила свое существование в 1461 г., будучи присоединенной к владениям Мухаммеда II, но в Венеции Узуна Хасана по-прежнему считали сторонником интересов европейских держав. Обстановка была самой благоприятной для заключения союза. Узун Хасан, которому была обещана помощь венецианского флота, начал военные действия. Эскадры должны были действовать как у берегов Карамана, так и в направлении Константинополя. Узун Хасан двинул войска во владения султана Мухаммед;! 11 когда Афанасий Никитин был в Индии, следовательно, его рассказ основан лишь на том, что ему пришлось услышать по возвращении в Персию. «А на турскаго,— пишет Никитин о вторжении Узуна Хасана,— послал рати двора своего 40 тысяч, ини Савасть взяли, а Тохат взяли да пожгли, Амасию взяли и много пограбили сел да пошли на Караманского воюючи» (49).

Турецкие хронисты и персидская хроника Хасан-бека Румлу и сообщают много подробностей, родословные действующих лиц, отдельные даты, но цельную картину войны по ним составить очень трудно. Более того, не ясны многие даты, а также последовательность движения войск. В результате зарубежные исследователи, использовавшие разные версии, по-разному изображали и ход войны. В частности, военные события, о которых идет речь в рассказе Афанасия Никитина, в одних работах отнесены к 1471 г., в других — к 1472 г.

Между тем, мы имеем возможность проследить действия обеих сторон по запискам иностранных наблюдателей '2. Один из них, Катарино Дзено, посол Венеции, находился при Узуне Хасане. Другой — итальянец Джованни Анджолелло, попавший в плен и обращенный в рабство,—находился в это время в армии Мухаммеда П. Мемуары Анджолелло, перешедшего затем к Узуну Хасану, составлены по возвращении в Италию. Катарино Дзено вернулся раньше и сразу же опубликовал свои записки. Однако это издание 100 лет спустя оказалось такой редкостью, что Д. Рамузио при составлении свода описаний путешествий, к которому и доныне прибегают ученые, не смог добыть экземпляр и создал собственную компиляцию по донесениям Дзено венецианскому сенату.

Весной 1472 г. Узун Хасан устроил смотр своим войскам в г. Битлисе. По турецким данным, здесь собралось 100-тысячное войско. На самом деле, как свидетельствует Катарино Дзено, собственно войско насчитывало 40 тыс., а 60 тыс. составляла прислуга. После смотра войска двинулись через пограничный город Эрзинджан и сожгли его. Высланный вперед отряд в 20 тыс. под командованием Омар-бея повернул на Токат — главный перевалочный пункт большого торгового пути на Константинополь. Омар-бей захватил город и сжег его. Наместник Карамана, сын султана Мустафа бежал из Коньи в Кутахью, где находился наместник Анатолии Дауд-паша. Тем временем Омар-бей выделил половину войска под командование Юсуф-мирзы. Этот 10-тысячный отряд был направлен на Караман в помощь изгнанным правителям Пир Ахмеду и Касим-бею. Однако они не продвинулись дальше Бейшехира. Здесь, близ Коньи, в августе 1472 г. отряд был разбит войсками Мустафы. Юсуф-мирзу взяли в плен, Пир Ахмед бежал к Узуну Хасану, а Касим-бей укрылся в г. Силифке. Наступила зима с обильными в этом году снегами. Об этих событиях и идет речь в записках А. Никитина.

Когда же путешественник о них узнал? Был ли он здесь в то время или услышал обо всем этом некоторое время спустя? При старой датировке Никитин должен был появиться в ставке Узуна Хасана непосредственно во время описанных им событий. Однако Никитин не совсем верно описывает ход военных действий. Так, он правильно приводит численность войск Узуна Хасана (40 тыс.), однако движение их передано не точно. Войска шли на Токат не через Сивас, как у Никитина, а с севера, в обход, мимо Амасьп. О взятии Сиваса, о чем пишет Никитин, данных нет. Значит, его сведения основаны на слухах, которые распространялись в Тебризе и его окрестностях уже после окончания военных действий.

Как же развивались события дальше и каково было состояние отношений между воюющими сторонами к тому времени, когда Афанасий Никитин действительно появился в лагере Узуна Хасана?

В марте 1473 г. армия Мухаммеда II, переправившись на малоазийский берег в районе Галлиполи, двинулась на Токат. По пути к султану присоединились войска его сыновей: Баязида, наместника Амасьи (при нем впоследствии были установлены русско-турецкие дипломатические отношения), и Мустафы, наместника Карамана. Навстречу им из Тебриза к границам своих владений выступил Узун Хасан с 70-тысячной армией.

Выступление войск из Константинополя некоторые историки Турции датируют 878 г. хиджры, который начался в мае 1473 г. Но это не верно. Решающие сражения произошли летом 1473 г. в другом конце Малой Азии. Следовательно, армия Мухаммеда II должна была выступить в поход раньше, в 877 г. хиджры. Кроме того, современник прямо указывает, что султан выехал в месяц шевваль. Этот месяц в 877 г. хиджры приходится на март 1473 г. В следующем году мусульманского календаря он приходился на февраль 1474 г., т. е. после описываемых событий. Этим и определяется начало новой кампании.

Авангард османских войск под начальством Махал Оглу Али-бея взял Токат и сжег город. Главные силы заняли Сивас и продвинулись, не встречая неприятеля, до пограничного Эрзинджана. Жители бежали еще до подхода войск. Анджолелло рассказывает, что лишь один армянин-священник не захотел покинуть опустевший город. Он остался сидеть на пороге храма с книгой в руках. Старик был убит и город подожжен.

Первое сражение произошло в верховьях Евфрата 27 июля 1473 г. и закончилось в пользу Узуна Хасана. Османские войска потеряли около 15 тыс. человек, а наместник Румелии Хас Мурад-паша при отступлении утонул в водах Евфрата. Главные силы султана двинулись к северу, к Байбурту и Трабзону. Второе, решающее столкновение двух армий произошло 11 августа 1473 г. при Отлукбели, на полпути между Эрзинджаном и Эрзерумом. Армия Узуна Хасана потерпела полное поражение. Конница, не выдержав артиллерийского огня, повернула с поля боя. Около 10 тыс. было убито. Мухаммед II распорядился немедленно разослать победные реляции не только наместникам областей, но и восточным соседям Узуна Хасана. Несмотря на одержанную победу, султан поспешно вернулся в Константинополь ввиду угрозы со стороны венецианского флота. Воспользовавшись этим, Пир Ахмед присоединился к брату. Только в 1474 г. Караман был снова занят султанскими войсками.

Мира между Мухаммедом II и Узуном Хасаном заключено не было (он был подписан лишь после смерти последнего в январе 1478 г.). Используя это обстоятельство, Венеция прилагала отчаянные усилия, чтобы создать антиосманскую коалицию, которая включала бы и Персию.

Новый венецианский посол Иосафат Барбаро, направленный на смену Катарино Дзено, достиг двора Узуна Хасана в апреле 1474 г., незадолго до появления здесь Афанасия Никитина. Барбаро пришел раненый, в изодранной одежде, но с верительными грамотами сената Венецианской республики.

Более года назад Барбаро вышел из Венеции с эскадрой из четырех судов: двух военных и двух торговых галер, на которые были погружены шесть стенобитных бомбард, 500 длинноствольных пушек (спингард), порох и ценные додарки шаху. В апреле 1473 г. суда прдошли к о. Кипр. Отсюда венецианский дипломат осуществлял связь с Пьетро Мочениго, командующим военным флотом республики. Венецианские корабли готовились нанести удар войскам Мухаммеда II, ожидая выступления Узуна Хасана в Малой Азии. Это выступление и должен был ускорить Иосафат Барбаро.

Лето 1473 г. сбило все планы венецианцев. Находясь на Кипре, Барбаро узнал о поражении Узуна Хасана. Тем не менее он двинулся обходными путями в Тебриз, куда и прибыл, ограбленный, без свиты и без пушек, но с грамотами, которые сохранил на груди. Весь облик Барбаро как бы символизировал собой состояние персидско-венециан-ских отношений: речи дипломата — вот все, что в этот момент правители Венеции могли предложить Узуну Хасану, добиваясь возобновления военных действий против Мухаммеда II. Целей, ради которых прислал его сюда сенат, он так и не добился. Не добились этого и другие представители сената Паоло Оньибен и Амброджо Контарини. Оньибен был послан в Персию сразу после получения от Катарино Дзено известия о поражении Узуна Хасана и отбыл еще до приезда Барбаро. Выехавший тремя месяцами позже Контарини встретил Паоло на его обратном пути в Кафе. Сроки пребывания венецианских миссий, по выражению советской исследовательницы Е. Ч. Скржинской, наплывали один на другой 13.

Вскоре после приезда Барбаро к Узуну Хасану сюда прибыло посольство из Индии. Едва ли не одновременно в ставке шаха Персии появляется и Афанасий Никитин.

Иосафат Барбаро рассказывает, что послов из Индии было двое, но не называет их имен и не сообщает, какое из государств Индии они представляли: Делийское, Бах-манидское или Виджаянагар. Барбаро, впрочем, добавляет, что послы представляли мусульманского государя. Это сужает круг поисков. Мусульманские правители были лишь в двух первых султанатах, но до самого последнего времени не удавалось выяснить загадку индийского посольства.

Из переписки Махмуда Гавана стало известно, что еще за два года до описываемых событий, в связи со взятием Гоа, он обратился к правителю Гиляна с просьбой, чтобы Узун Хасан принял дипломатическую миссию бахманидского султана. Была обнаружена грамота, выданная шахскому купцу Хаджи Шихабаддину Лутфулла Тюрку на право торговать в портах и провинциях Бахманидского государства. Документ датирован 881 г. хиджры, т.е. 1476—1477гг. Были выяснены имена двух послов, которые приезжали в Персию из Бидара в период между появлением письма Махмуда Гавана и выдачей грамоты шахскому купцу: Шамсуддин Мухаммед Ширвани и Манлам Мухаммед Ахмед Кунджи 14. Надо полагать, что свидетелем их прибытия в 1474 г. и стал Иосафат Барбаро.

Барбаро сообщает также о дарах, доставленных индийским посольством: тюки с пряностями, драгоценные камни, сандаловое дерево, тончайшие ткани, фарфоровые изделия и редкие животные, среди которых два слона и жираф. Как же попало сюда африканское животное? Так называемый сетчатый жираф распространен в районе между Кенией и Сомали. Козьма Индикоплов, видевший жирафа при дворе негуса Эфиопии, именует животное вер-блюдо-пардус, передавая этим необычность его фигуры и окраски. Название это (сате1еорагс1) закрепилось в науке за другим видом — жирафом обыкновенным, пятна на шкуре которого расположены довольно далеко друг от друга. О множестве жирафов в этих местах писал и Марко Поло. Очевидно, индийскому посольству пришлось побывать у побережья Восточной Африки, примерно в тех же местах, что и Никитину на пути из Индии.

Появление при дворе Узуна Хасана бахманидских послов и русского путешественника настолько близки по времени, что предположение, не присоединился ли Никитин к этому посольству, весьма заманчиво. Впрочем, каких-либо упоминаний о посольстве в записках Никитина нет.

Гораздо важнее другое. Теперь мы знаем, что во времена Никитина были сделаны попытки установить не только торговые, но и дипломатические отношения между Бах-манидским государством и Персией. И происходило это в тот же период, когда русские посольства появились в Шемахе и Тебризе. Значит, мысли Афанасия Никитина о налаживании торговых связей между Индией и Россией через Персию и Кавказ были не так уж далеки от возможного.

Придет время, и поедут этими путями государевы гонцы в Индию с грамотами и товарами: казанский купец Никита Сыроежин да астраханский житель Василий Тушканов, а за ними московские торговые люди15.

Очутившись в окрестностях Тебриза, Афанасий Никитин мог вернуться на Родину несколькими путями: либо караванными дорогами через Закавказье, а затем вновь до Каспию и Волге, либо через Малую Азию и Черное море.

Говоря о времени пребывания в ставке Узуна Хасана, Никитин замечает: «В орде же бых 10 дни, ано пути нет никуда» (49). Поскольку через 10 дней Никитин уже выбрал путь к Черному морю, речь идет, очевидно, о препятствиях на путях через Кавказ. И это понятно: между Шемахой и владениями Узуна Хасана лежала территория, подвластная сефивидским шейхам Ардебиля. Эти шейхи настолько теснили Фарруха Ясара, что владетель Шемахи вынужден был заключить специальный договор о поддержке с преемником Узуна Хасана. В начале путешествия Никитину также не пришлось воспользоваться караванными путями из Шемахи в Персию, но тогда основной причиной было вторжение тимуридских войск. В одном из мест записок Никр1тин восхищается богатствами «Гурзынской земли». Не известно, бывал ли он там раньте, но во время своего знаменитого путешествия был неподалеку от Грузии дважды: когда пришел в Ширван и па обратном пути через Южный Азербайджан.

Что касается путей в сторону Черного моря, то по старой датировке получалось, что, идя из Тебриза в Трабзон, Никитин попадал в самый разгар военных действий между Персией и Османской империей. Однако в таком случае срок в 10 дней ничего не менял: война в этом районе продолжалась до осени 1473 г. Год же спустя, когда Никитин действительно очутился в этих местах, пути через Малую Азию были вновь свободны для караванов. Это и предопределило выбор маршрута. Путешественник направился к Трабзону.

На пути из Тебриза в Трабзон он пересек Армянское нагорье, шел через Эрзинджан, расположенный на р. Карасу, в четырех днях пути к западу от Эрзерума. Город издавна был транзитным центром. «Самый отменный город» 16,— писал Марко Поло, выделяя его из городов Великой Армении. Славился город изготовлением шерстяных тканей. Ездивший к Тимуру в Самарканд кастильский посол Руй Гонсалес Клавихо писал об Эрзинджане: «Город очень населен, в нем много красивых улиц, переулков, обстроенных лавками, он очень богат и ведет обширную торговлю. В нем много прекрасных мечетей и много источников, и живет в нем много христиан — армян и греков» п.

Эти картины остались в прошлом. Считалось, что русский путешественник вошел в процветающий город. Но в 1472—1473 гг., как мы видели, Эрзинджан был разрушен обеими воюющими сторонами. Глазам Никитина предстали обугленные развалины.

«И яз,— пишет Никитин,— из орды пошел ко Арцыцану, а от Орцыцана пошол есми в Трепизон» (49).

Осенью 1474 г. Афанасий Никитин подошел к черноморскому побережью Малой Азии. «Приидох до третьяго моря Чермнаго, а парсийским языком дория Стимбольскаа» (50). Марко Поло и современники Никитина называли Черное море Великим. Русские памятники знают это название наряду с другими: Русское и Понтьское (Понт Эвкспнский у греков). Никитин употребляет выражение, которым пользовались арабские и персидские географы его времени, — море (по-персидски «дарья») Стамбульское. Оно встречается и у европейского путешественника Клавихо, побывавшего здесь в начале XV в. Переписчикам «Хожения», видимо, более импонировало библейское Черм-ное море, хотя под ним подразумевалось только море, отделяющее Аравию от Африки.

Еще недавно Трабзон был крупнейшим портом в восточной части Черного моря, центром основанной крестоносцами Трапезундской империи. Правившая здесь династия Комнинов поддерживала союзные отношения с родом Ак-Коюнлу, который боролся за овладение Персией.

Когда над Трапезундской империей нависла угроза завоевания, Узун Хасан послал к Мухаммеду II свою мать, Сара хатун, женщину, известную выдающимися дипломатическими способностями, с предложением посредничества. Однако отговорить султана от похода не удалось, и, теснимый с суши и моря, Давид сдал в 1461 г. Трабзон Мухаммеду II. Узун Хасан, занятый борьбой с Джехан-шахом, не смог оказать военной помощи последнему из Комнинов.

В Трабзон русский путешественник пришел, по его словам, «на покров», т. е. к началу октября. Едва не погибнув во время осенних штормов на Черном море, он добрался наконец до генуэзской Кафы. Однако прежде ему пришлось пережить еще одно испытание.

Султанские власти в Трабзоне, сочтя русского купца за агента Узуна Хасана, задержали его. Су-баши, начальник городской полиции, узнав, что русский купец побывал в ставке персидского шаха, наложил арест на его имущество и распорядился доставить его наместнику султана — бейлербею в ранге паши. «А в Трапизоне ми же шубашь да паша много зла учиниша,— пишет Никитин,— хлам мой весь к себе възнесли в город на гору, да обыскали все — что мелочь добренкая, ини выграбили все, а обыскы-вают грамот, что есми пришел из орды Асанбега» (50).

Трабзон в то время разделялся на три района: нижний город у моря, где останавливались местные и иностранные купцы; средний город с церковью Богородицы Златоглавой, обращенной в мечеть после присоединения города к Османской империи, и верхний город, на горе, с цитаделью, носившей прежде название акрополя. Цитадель, где помещался бывший дворец Комнинов, служил резиденцией бейлербея. Большая часть города находилась*'в запустении.

Подозрительность султанских властей и розыск грамот объясняется продолжавшимся состоянием войны между султаном и Узуном Хасаном. Тем более что Трапезундская империя, с которой последний поддерживал такие тесные связи, была завоевана немногим более 10 лет назад. Насколько напряженной была обстановка в 1474 г., говорит поведение венецианского посла Контарини. Прибыв тайно в нейтральную Кафу, он не решился плыть не только в Трабзон, но и в любой другой пункт Черноморского побережья, контролируемый султанскими властями. Когда Контарини прибыл в Вати (Батуми), брат капитана, придя на судно и услышав, что «мы собирались в Тину [Атина], подтвердил, что если бы мы туда пошли, то все были бы захвачены в рабство; он знал точно, что в том месте находился турецкий су-баши с конницей, объезжавший по своему обыкновению область» 18.

Хорошо еще, что военные действия не возобновлялись со времени поражения Узуна Хасана, а то не сносить бы Никитину головы! Однако и в этих обстоятельствах дорогой ценой освободился он из рук паши и его приспешников. Он лишился почти всего имущества. Кстати, эпизод об ограблении опущен в Троицкой редакции «Хожения», и мы так и не узнали бы о нем, если бы эту фразу не сохранила летописная редакция.

У Никитина хватило денег заплатить лишь за место на корабле. На съестные припасы ему пришлось занять с обязательством отдать долг по прибытии в Кафу. Никитин пишет: «На корабль приидох и сговорил о налоне дати золотой от своеа главы до Кафы, а золотой есми взял на харчь, а дати в Кафе» (50). Некоторые комментаторы видели в слове «харчь», употребленном Никитиным, искаженное арабское «хардж», что значит расход, а также налог. Они предполагали, что, кроме платы за переезд — «налон корабельный», — путешественник уплатил еще и какую-то пошлину (89, 249). В действительности речь идет о плате за пищу на корабле, что подтверждается употреблением слова в этом именно смысле в предыдущем тексте («по полутретья алтына на харчю идет на день»). В Кафе всегда можно было встретить русского купца или занять денег с отдачей в Москве. Отсюда можно было и отправиться на Русь с караваном.

Черное море встретило Никитина непогодой. Сперва все складывалось благополучно, и с попутным ветром корабль, па котором находился путешественник, дошел до мыса Чам («до Вонады»), лежащего между Трабзоном и Синопом. И здесь-то начались бедствия. Казалось, все ветры дули в лицо путешественнику. Буря погнала корабль обратно почти до самого Трабзона, неподалеку от которого, в Платане, корабль оказался запертым в гавани. Дважды на протяжении двух недель корабельщики пытались вывести суда в открытое море, но всякий раз их встречал резкий северный ветер.

«Идох же по морю ветром пять дни, — пишет Никитин, — и доидох до Вонады и ту нас стретил великый ветр полунощъ и възврати нас к Трипизону; и стояли есмя в Платане 15 дни, ветру велику и злу бывшу. Ис Платаны есмя пошли на море двожды, и ветер нас встречаеть злы, ' не дасть нам по морю ходити...» (29).

В летописной редакции «Хожения» написано, что до Вонады корабль шел 10 дней, тогда как в Троицкой — пять. Буквенные обозначения цифр 5 (ё) и 10 (i) весьма близки пе начертанию. Выше приведен текст Троицкой редакции, где число дней передано словом. Наконец, еще одна попытка оказалась успешной, и Никитин пересек Черное — третье на его пути — море, достигнув южных берегов Крыма. Не раз, верно, вспоминались слова много испытавшего Даниила Заточника: «Не море топит корабли, но ветры».

Достигнув Крыма, корабль оказался, однако, весьма далеко от места назначения: не в Кафе, а почти на другом конце крымского побережья — в Балаклаве. Еще на несколько дней корабль задержался, отстаиваясь в безопасной бухте Гурзуфа. «И море же преидох, — пишет Никитин, — да занесе нас сык Балыкаее, а оттудова Тъкъръзо-фу, и ту стояли есмя 5 дни ... приидох к Кафе за 9 дни до филипова заговейна» (29—30). В Кафе Никитин мог вполне точно справиться о праздниках календаря, принятого на Руси, и, таким образом, указанное им число — 5 ноября.

Балаклава, которую генуэзцы называли Чембало, была отделена от остальных владений Генуи территорией княжества Феодоро (Манкуп). Кроме Горзониума (Гурзуф), генуэзцам принадлежали в Крыму Пертенис (Пертепит), к востоку от Аю-Дага, Алустон (Алушта), Ялита (Ялта) и Солдайя (Сурож). Мимо всех них и проплыл с запада на восток Афанасий Никитин. Он едва ли не последним наблюдал эти генуэзские владения в Северном Причерноморье накануне их падения. Остатки стен крепостей, которые видел путешественник, кое-где сохранились до наших дней.

Генуэзские колонии на Черном море переживали тяжелые времена. Воспользовавшись борьбой Византии с крестоносцами, Генуя, войдя в соглашение с императором, получила черноморские колонии Венецианской республики. Однако после занятия Константинополя войсками Мухаммеда II и падения Византийской империи положение этих колоний стало весьма трудным. Султанские власти чинили препятствия торговым судам, следующим через проливы, требовали повышенные пошлины, а то и вовсе не пропускали корабли. Банк Сан-Джорджио, крупнейший в Генуе, к которому перешло управление черноморскими колониями, пытался наладить движение караванами по суше. Однако это не могло компенсировать утрату свободного морского пути.

Кафу раздирали социальные противоречия. Недовольство вылилось в открытое восстание городских низов, бастовали экипажи генуэзских галей. Усилилась борьба партий гвельфов и гибеллинов. Первые из них представляли в Кафе интересы знати, вторые — купцов и плебса. «Смерть аристократам! Да здравствует народ!» — кричали на улицах Кафы. По донесениям консулов в Геную, росло число горожан, которые оскорбительно отзывались о генуэзских властях. Не следует забывать также, что генуэзцы составляли не более 2 тыс. человек из 70 тыс. разноплеменного населения приморской Кафы. После восстания было преобразовано городское управление. Но незначительные реформы мало что изменили на деле.

В то же время осложнились отношения с Крымским ханством и другими соседними владениями в Крыму. Генуэзские власти пытались вмешиваться в дворцовую борьбу за крымский престол, поддерживая то одного, то другого претендента, а тем временем один из них, Эминех-бей, вошел в сношения с султаном. Ханский престол он покупал ценой установления вассальной зависимости от Османской империи. Участь колоний была решена. Они переходили к Мухаммеду II.

Необдуманные действия властей Кафы привели к конфликту с Иваном III. Когда крупный караван, принадлежавший богатым горожанам Генуи, по пути в Крым был ограблен кочевниками, кафинский консул решил возместить их потери за счет русских купцов. Бездоказательно заявив, что ограбление совершили подданные Ивана III, он распорядился арестовать русских купцов, находившихся в Кафе, а их товары конфисковать.

Иван III немедленно потребовал освобождения московских купцов, а также возвращения товаров, оцениваемых в 2 тыс. руб. Русская сторона, как заявили посланцы великого князя, никак не ответственна за нападение кочевников на генуэзский караван. Кафинские власти ответили отказом, но до окончательного решения дела в Генуе сумму, полученную от распродажи конфискованных товаров, консул велел положить на хранение в качестве залога.

Если бы Афанасий Никитин появился в Кафе осенью 1472 г., его положение было бы безвыходным. Караваны не ходили на Русь. Сношения с Москвой были прерваны. Спустя два года положение изменилось.

В 1474 г. Иван III поручил послу Никите Беклемишеву, отправленному к Менгли Гирею для переговоров о союзе, заняться также и кафинским делом. Документы этого посольства, упомянутого на страницах летописи, открывают приказную книгу, содержащую переписку с Крымом.

Дьяк Никита Беклемишев, выполнявший и прежде дипломатические поручения, выехал из Москвы в марте 1474 г. вместе с послом Менгли Гирея, возвращавшимся в Крым 19. Беклемишев должен был добиваться у кафинского консула удовлетворения претензий русских купцов, используя при этом влиятельного местного купца Кокоса.

Последний не раз оказывал Ивану III различные услуги дипломатического и торгового характера: через него были начаты переговоры с Менгли Гиреем, а также о браке дочери манкупского князя, одного из крымских владетелей со старшим сыном великого князя. Но кафинские власти' не получив решительного ответа из Генуи, продолжали отстаивать интересы собственников каравана.

В ноябре 1474 г. в сопровождении крымского посла Девлет-мурзы Беклемишев вернулся в Москву20. В это время Афанасий Никитин сошел с корабля на пристань Кафы.

Кафа продолжала поддерживать сношения с обеими воюющими сторонами - Османской империей и Венецией. В мае здесь побывал Амброджо Контарини, но венецианский дипломат, следовавший в Персию, не много рассказывает о городе: посланец светлейшей синьории остановился в консульском доме тайно, как и его предшественник Паоло Оньибен, с которым они тут и встретились.

Вскоре кафинским властям стало известно о сговоре Эминех-бея с султаном и о подготовке вторжения султанских войск. Вести о готовящейся «армаде» всполошили весь город. С великим беспокойством сообщали власти об этом в Геную в первые месяцы нового, 1475 г. Если верить тому, что сообщалось сеньорам-протекторам банка, Кафе удалось вынудить Эминех-бея бежать. Однако «козни Генуи лукавой», как назвал Пушкин политику по отношению к Крымскому ханству, не принесли успеха. Менгли Гирей на которого пытались опереться власти Кафы, был в результате дворцового переворота свергнут и заточен в темницу в Манкупе. Султанский флот под началом великого везира Гедик Ахмед-паши, поддержанный с суши Эминех-беем, в июне 1475 г. овладел Кафой, а затем и остальными генуэзскими колониями Северного Причерноморья. Задержись Никитин в Кафе до лета, его тетради могли бы и сгореть в кафинском пожаре.

Власти Генуи, обеспокоенные судьбой колоний на Черном море, категорически потребовали наконец восстановления отношений с Москвой. В письме протекторов банка Сан-Джорджио консулу Кафы указывалось, что не время ссориться с соседом и вероятным союзником в борьбе против нависшей угрозы со стороны внешних врагов. В Генуе опасались также сближения Венеции с Иваном III и восстановления ее влияния в Причерноморье.

Появление в Кафе Афанасия Никитина и приказ из Генуи — русских купцов освободить, а имущество вернуть — совпадают по времени. То, что было невероятным в 1472 г., стало реальностью два года спустя. И мы можем теперь назвать имена тех гостей великого князя, с которыми Никитин, надо полагать, совершил последнее свое путешествие из Крыма и которые, по-видимому, вручили в Москве дьяку Ивана III Василию Мамыреву заветные индийские тетради. Это — Григорий, или Гридя Жук, как называет его грамота Ивана III, и Степан Васильев сын Дмитриев. Имя последнего более четверти века не сходит со страниц московской дипломатической переписки. Мы встречаем Степана Дмитриева в Кафе, Литве и Малой Азии то как гостя, то в качестве головы купеческого каравана21. Он упомянут в требованиях Ивана III вернуть товар, конфискованный в Кафе в 1472 г. — «когда Степанку пограбили». Спустя 10 лет Степан оказывается в Литве после возвращения из торговой поездки в Малую Азию. На его руках куны великого князя. Значит, Иван III доверил ему закупки для своего двора. Через несколько лет Иван III пишет Менгли Гирею, восстановленному на ханском престоле, что на Усть-Осколе пограблены купцы, шедшие из Крыма; во главе каравана стоял Степан Дмитриев.

В 1498 г., возвратившись из новой поездки в Малую Азию, он выступает в Кафе при споре из-за имущества между русскими купцами. По дипломатическим документам, в Крыму и малоазийском «Заморье» Степан Васильевич побывал трижды, но поездок за 25 лет могло быть и больше: особенность этого источника в том, что он фиксирует движение купца лишь при ситуациях, требующих вмешательства властей.

Русские купцы ходили в Кафу разными путями. Пути эти прослеживаются по летописям, дипломатической переписке с Крымом и Польско-Литовским королевством, «хожениям» духовных лиц и паломников.

Московские купцы в эти годы обычно пользовались Доном или шли «по суху», степью через Дикое поле, однако эти пути придется исключить, раз Никитин шел со стороны Смоленска. Остаются пути: по Днепру на Черкассы и Киев и, наконец, через Дунайские земли в сторону Минска,

В «Хожении» есть место, где упомянуты Валашская и Подольская земли. Говоря об «обилии всем» этих земель, Никитин называет их после упоминания «Турской земли» и перед тем, как назвать Русскую землю. Это дало основание предполагать, что здесь скрывается указание на путь следования из Кафы. Дополнительным аргументом в пользу этого варианта пути, хотя и более дальнего, служило то, что переход падает на зимнее время и караван не пошел бы необжитыми местами к Черкассам. Однако указанное место помещено Никитиным среди записей о пребывании в Индии, при перечислении многих географических пунктов, как тех, которые Никитин посетил, так и тех, где он не был (25). Кроме того, ничто не указывает на то, что путешественник покинул Кафу зимой. Следовательно, наиболее вероятным остается путь по Днепру через Киев.

27 марта 1475 г. из Москвы в Крым выехал боярин Алексей Старков. Посольство сопровождал приехавший с Беклемишевым Девлет-мурза. Документы книги «Крымских дел» не сообщают, чем закончилась миссия Старкова. Из турецких же источников мы уже знаем, что Менгли Гирей еще до лета был свергнут, а «на петров день», как лаконически сообщает летопись, «турский салтан Маамет Кафу взял ...»22.

Гости, с которыми Афанасий Никитин вышел из Кафы, покинули город скорее всего весной 1475 г. Во всяком случае в начале года на Москве еще не знали об этом: в наказе Старкову повторено требование о купцах в Кафе, фигурировавшее в инструкциях Никите Беклемишеву. Так -что зиму 1474—1475 гг. Никитин, по всей видимости, провел в Кафе, имея возможность заняться своими записями. Купчина гостиной сотни Семен Мартынов Маленький, отправленный «с товарищи» в Индию в XVII в., умер на обратном пути, в Шемахе. Он был первым русским, побывавшим в Дели с официальными грамотами и «государскими товарами». Возвращался на двух кораблях. Один корабль с товаром был захвачен пиратами; товарами с другого корабля «расторговались» в пути. В Приказ большой казны спутники Семена привезли две грамоты в парчовых мешочках за красными печатями: «одна ответная государю от шаха персидского о бытности их в Персии и об отпуске в Индию, а другая, по приказу индийского шаха данная наместником шаховым купчине Маленькому об освобождении его от платежа пошлин, как с продажных, так и с покупных им в Индии товаров, и о безостановочном везде пропуске его» 23.

Спутники Афанасия Никитина привезли в Москву тетради — рассказ об Индии и «хожении» за три моря. Путь последнего странствия Афанасия Никитина нам в точности не известен, как и то, какую смерть он принял. Но знаем, что уже Смоленск был недалеко. Впереди лежала родная земля.

1 Марко Поло, с. 201.
2 «Хожение» Зосимы (1420 г) — ЧОИДР, 1871, кн. 1, с. 30.
3 Там ж«.
4 Магидович И. П. Очерки по истории географических открытий. М.: Просвещение, 1967
5 Цит. по кн.: Вертелъс Е. Э. Навои. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948, с. 123..
6 Марко Поло, с. 60
7 Там же
8 Барбаро и Контарини, с. 92
9 Там же, с, 70-71
10 Цит. по кн.: Вертелъс Е. Э. Навои, с. 15.
11 Абидова М. А. К истории внешней политики Ак-Коюнлу (война с Турцией 1472— 1473 гг.) .-Тр. САГУ. Нов. сер., 1959, вып. 151, с. 47—53.
12 A narrative of Italian travels in Persia in the 15th and 16th centures. London, 1873; Hammer 1. Histoire de TEmpire Ottoman. Paris, 1836, t. 3, p. 160— 168.
13 Барбаро и Контарини, с. 80.
14 Aubin J. Les relations diploma-tiques entre les Aq-qoyunlyet les Bahmanides.— In: Iran and Islam /C. E. Bosworth (Ed.). Edinburgh, 1971, p. 11— 15.
15 Русско-индийские отношения в XVII в. М.: Изд-во вост. лит., 1958, с. 49—55.
16 Марко Поло, с. 56.
17 Клавиэсо Р. Г. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403—1406 гг. СПб., 1881, с. 138.
18 Барбаро и Контарини, с. 214.
19 Сб. РИО, т. 41, с. 8.
20 Там же; ПСРЛ, т. VI, с. 32.
21 Сб. РИО, т. 41, с. 8-9,235, 297; т. 35, с. 11—12. Биография этого видного купца-сурожанииа наводит на мысль: не его ли отец «гость Василий» оставил записки о своих странствиях на Ближнем Востоке в 1460-е годы?
22 ПСРЛ, т. VI, с. 32; т. VIII, с. 181.
23 Труды и летописи ОИДР, 1837, ч. VII. Текст грамот: Русско-индийские отношения в XVII в., с. 365—370.



Реклама