Афанасий Никитин в Индии


 

 

Перед самым сезоном дождей Афанасий Никитин сошел с корабля в порту Чаул на Малабарском берегу, чтобы направиться в глубь страны. Низкий песчаный берег, стволы пальм, вогнутые от ветра, белая полоса океанского прибоя. «И тут есть Индейскаа страна,— пишет Никитин,— и люди ходят нагы все, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу плетены...» (13).

Жители Малабара отличались темным цветом кожи, встречались переселенцы из Африки, говорили они на разных языках, исповедовали разные религии и стояли на разных ступенях общественного развития. «А мужи и жены все черны,— говорит Никитин, оказавшийся для окружающих первым европейцем, которого они когда-либо видели,— яз хожу куды, ино за мною людей много, дивятся белому человеку» (13). Четверть века спустя в Кожикоде также дивились внешнему облику Васко да Гамы и его спутников.

Население Малабара — это преимущественно марахти. Их язык принадлежит к группе индоевропейских языков, на которых говорят в Северной Индии. Часть побережья населяли малайяли, язык которых относится к особой, южной, дравидской семье языков. Мусульмане составляли едва ли десятую часть населения государства Бахманидов, но они представляли высшую администрацию, командный состав армии, городскую верхушку. Персидский язык, на котором говорило большинство пришлого мусульманского населения, служил официальным языком; на нем, видимо, и объяснялся Никитин по прибытии в Индию.

Чаул, как и расположенный южнее Дабхол, был завоеван в период образования Бахманидского государства. Однако вскоре после походов Ала-ад-дина I (1347—1358 гг.) вновь оказался в руках конканских раджей, зависимых от Виджаянагара. Незадолго до появления Никитина город снова вошел в состав бахманидских владений. В Чауле находился правитель округа. Никитин называет его князем, не уточняя, был ли это представитель наместника или вассал Мухаммеда III.

О торговле Чаула, расположенного в шести днях пути от Дабхола — главного порта Бахманидского государства, Никитин ничего не рассказывает. Из других источников известно, что это был по преимуществу порт ввоза, но в отличие от Дабхола — местного значения. Из Камбея сюда поступали гуджаратские ткани, а из Кожикоде, кроме пряностей, изумруды, кокосовые орехи, тростниковый сахар.

Местная знать была одета необычно даже для человека, повидавшего страны Ближнего Востока. Через плечо несшитая ткань, такая же ткань — вокруг пояса и ног (инд. «фота» или «дхоти»). «А князь их,—пишет Никитин о встречах в Чауле,— фота на голове, а другая на бедрах; а бояре у них ходят — фота на плеще, а другыя на бедрах, а княгыни ходят — фота на плечем обогнута, а другаа на бедрах» (13—14). Такие одежды в свое время дали основание Марко Поло, возвращавшемуся с Дальнего Востока вдоль берегов Индии, бросить фразу, ставшую крылатой: «Во всей стране Маабар никто не умеет кроить и шить...» 1. В сезон дождей одежда знати менялась. «А князи и бояря,— пишет Никитин по прибытии в город Джуннар,— тогда въздевають на собя порткы, да сорочицу, да кавтан, да фота по плечем, да,другою ся опояшеть, а третьего фотою главу обертить» (15). Знать была окружена вооруженной охраной. «А слуги княжия и боярськыя — фота на бедрах обогнута, да щит, да меч в руках, а иные с сулицамИ [копья], а иные с ножи, а иные с саблями, а иные с лукы и стрелами»,—замечает Никитин, уделяя особое внимание предметам вооружения (35).

Таким предстал перед русским путешественником малабарский порт Чаул летом 1471 г. Намеревался ли Никитин начать путешествие по Индии из этого города или из самого крупного порта государства — Дабхола?

Путешественник отмечает, что в Джуннар, куда он попал позднее, поступало много верховых коней, привозимых морем. Но какими сухопутными дорогами они попадали в Джуннар, он не рассказывает. А перегонять их могли как из одного, так и из другого порта. Тысячи коней, ввозимых ежегодно для армии Бахманидов, поступали главным образом на конские ярмарки столичного города Бидара и Аланда. От Дабхола до Бидара, как указывает Никитин, был месяц пути, от Чаула через Джуннар — два месяца.

Из записок не видно, торговые ли соображения побудили Никитина направиться к северу, в Джуннар, или он собирался в Дабхол, но был вынужден в силу каких-то обстоятельств высадиться раньше. В Джуннаре можно было выгоднее, чем на ярмарке, продать дорогого жеребца в конюшни местного хана. Но, возможно, угроза муссонных ливней заставила судно Никитина зайти в Чаул, как более близкий порт. От Малабарского побережья путь Афанасия Никитина лежал к городу Бидару, столице Бахманидского государства.

Первый этап путешествия — из Чаула в Джуннар. Шел Никитин через Пали и Умри. Восемь дней до Пали, десять дней до Умри и шесть или семь до Джуннара. Расстояния путешественник указывает, пользуясь местной мерой длины кос (у Никитина ков); она варьируется в разных областях Индии, поэтому путешественник поясняет, что считал «в кове по 10 верст» (25). Путь от Чаула до Джуннара, по Никитину, составил 20 ковов.

«А ис Чювиля сухом пошли есмя до Пали 8 дни, и то индейские городы,— читаем в летописном тексте «Хожения за три моря»,— а от Пали до Умри 10 дни, и то есть город индейскый. А от Умри до Чюнеря 7 дни» (35). Но вот мы открыли Троицкий список «Хожения» и видим совсем иную картину: «Из Чювиля пошли есмя сухом до Пали 8 дни, до индейскыя горы; а от Пали до Умри 10 дни, то есть город индейскый, а от Умри до Чюнейря 6 дней» (14). Итак, горы или города, шесть или семь дней? Последнее само по себе не так уже и важно, но все-таки любопытно, почему в двух списках разные цифры.

На картах путешествия местоположение Пали и Умри определено весьма различно. На карте Самойлова Пали — севернее Камбея, а Умри — северо-восточнее Бидара2. Выходит, путешественник менее чем за месяц должен был пересечь всю центральную часть Индостана. Кроме тогосоставитель карты заставил Никитина отправиться в Пали не из Чаула, а вопреки тексту прямо из Камбея. На некоторых других картах к «Хожению за три моря» оба города расположены между Чаулом и Джуннаром. В первом случае на карту нанесены одноименные или созвучные по названию пункты, во втором — это сделано вообще по догадке. В действительности Пали находится не к северо-востоку, а на юго-восток от Чаула.

Переводчик «Хожения» на английский язык М. М. Виельгорский считал, что Умри — это Умрат, в 40 милях к юго-востоку от Сурата3. Однако едва ли Никитину, следовавшему в Джуннар, понадобилось забираться так далеко на север. Предполагали, что Умри, — местечко Умра несколько севернее Пали4. Но такое решение также вызвало сомнение, ведь Никитину, чтобы достичь Умри, понадобилось целых десять дней. Город Умри, в котором побывал Никитин, разыскал Н. И. Воробьев в атласе А. Ильи-Город расположен на р. Сина, к северо-востоку от Пали, по другую сторону Западных Гат, примерно на широте Чаула. Определение географического положения Пали и Умри позволяет установить, какая из редакций «Хожения» верно излагает первый этап путешествия по Декану. Пали расположено как раз у Западных Гат, и, следовательно, верен текст Троицкого списка, сообщающий об индийских горах.

Чем объяснить разночтения в описании начала путешествия по Индии? Летописец, не поняв данного места, поправил автора. Путешественник поясняет относительно Умри: «то есть город индейскый». Вероятно, это и навело летописца на мысль о поправке. Никитину же пояснение понадобилось, чтобы читатель не принял индийское название за созвучное русское слово (умри — умереть). Разночтение в списках «Хожения» числа дней, которые потребовались путешественнику, чтобы добраться от Пали до Умри, объясняется проще. Буква древнерусского алфавита 8 (зело), имевшая числовое значение 6, и буква 3 (земля), соответствовавшая цифре 7, очень похожи по начертанию.

Почти месяц шел Никитин, ведя коня. Перевалил через гребни Западных Гат. «Дошел есми до Чюнеря бог дал по здорову все»,— пишет он и добавляет о коне: «...а стал ми во сто рублев» (36). Теперь вся надежда была за хорошую цену продать привезенного из-за моря княжеского по своим статям коня.

В Джуннаре Никитин стал на подворье. «Во Индейской земли гости ся, — пишет он о купцах,— ставят по подворьем» (36). Дома для путников носили в Индии название патха-сала, т. е. приют странника, или дхарма-сала, дом благочестия. Строили их частные лица и власти. Мусульмане и индуисты помещались отдельно. На каком же подворье жил приезжий русский купец?

На индусском. Мусульманские странноприимные дворы предоставляли кров и пищу бесплатно, по крайней мере на три дня. Никитин пишет, что платил по шетелю, т. е. медную монету, в день. «А ести варят на гости господарыни,— пишет он,—и постелю стелят господарыни, и спят с гост-ми» (36). При мусульманских странноприимных домах прислуживали путникам и готовили для них пищу рабы и рабыни. В таких подворьях (завийя) Никитин мог останавливаться и раньше, живя в Персии. Комментаторов смущали «господарыни». Может быть, путешественник возвел в правило лично с ним случившееся происшествие? Сравнивали странноприимные дома Бахманидского султаната с подобными заведениями Виджаянагара. Обслуживающий персонал состоял там на службе у градоначальника, а доходы шли на содержание полиции и армии. Однако это отнюдь не проясняло термина «господарыни». Между тем разгадка — в многозначности слова, услышанного Никитиным: по-персидски «моулат» означает и «рабыня» и «госпожа».

В Джуннаре Афанасия Никитина задержал сезон дождей. «А зимовали есмя,— пишет он,— в Ченере, жили есмя два месяца; ежедень и нощь 4 месяца всюда вода да грязь» (36). Наверное, путешественник немало повидал майских гроз да осенних ливней на Руси, запечатленных в народных песнях:

«Подымалась туча грозная

Со громами, с моленьями,

Со частыми со дождями,

Со крупными со градами.

С теремов верхи посрывало,

С молодцев шляпы посрывало...» 6.

То, что довелось пережить Афанасию Никитину в Индии, разительно отличалось от всего виденного им ранее.

«В себя океаны устами дневного светила

Всосало брюхатое небо и ливни родило.

И небо, исхлестано молний златыми бичами, Раскатами грома на боль отвечает ночами...

Павлин кричит в лесу от страсти пьяный.

Окрашены рудой темно-багряной,

Уносят молодые воды рьяно

Цветы кадамбы желтой, сарджи пряной.

Воинственные тучи грозовые

Блистают, словно кручи снеговые,

Как стяги — их зарницы огневые,

Как рев слонов — раскаты громовые.

Не скачут по дорогам колесницы:

Того и жди — увязнешь по ступицы!»

Таким предстает время дождей в древнеиндийском сказании о Раме7. Подчеркивая контраст, Афанасий Никитин обозначает начало периода дождей весенне-летним праздником на Руси, но сам сезон называет зимним: «зима же у них стала с троицына дни» (36). Действительно, стихия тропических ливней резко отлична как от других времен года в тех же краях, так и от русского ненастья. Она превращает лето, на которое приходится, как бы в свою противоположность. Почему сами местные жители практически делят год на два сезона: сухой период и пора дождей.

Русские путешественники эпохи средневековья не раз отмечали климатические особенности в иных землях. «А зима в персидской земле невелика,— пишет Федот Котов.— И о великом заговеньи и после того великим постом станут снеги перепадывать. Ночью падет, а днем стает, а на горах снег болши падет, а по полям нет, и того по благовещенъев день. А земля не мержет...» 8. Более заметное различие отметил Трифон Корабейников, побывавший на Ближнем Востоке. «А дождь в Иерусалиме приходит с семена дня,— пишет он,— с сентября месяца и до рождества... а зимою и летом дождя нет» 9. Как видим, времена года остаются тут на своих привычных местах. Однако в книгах, переписывавшихся на Руси во времена Афанасия Никитина, встречаем и сравнение сезона дождей с зимой. Во всяком случае его приводит византийский купец Козьма Индикоплов10. Возможно, это говорит о знакомстве Никитина с «Топографией» Козьмы, совершившего в VI в. плавание в Индию.

Рассказывает Афанасий Никитин и о необычных сроках сельскохозяйственных работ в Южной Индии. «В те же дни,— пишет он о сезоне дождей,— у них орют [пашут] да сеют пшеницу, да тутурган [тюрк, «рис»], да ногут [перс, «нухуд»-горох], да все съястное» (14). Как и Козьма Индикоплов, русский путешественник говорит о том значении, которое в индийском хозяйстве имели быки. «В их земле родятся волы да буйволы,— записал Никитин,— на тех же ездят и товар возят, все делают» (36).

Два месяца провел Никитин в Джуннаре, но его пребывание было внезапно прервано. В Джуннар из дальних походов вернулся губернатор Асад-хан, один из самых близких лиц к фактическому правителю государства, везиру Махмуду Гавану. Согласно индийской хронике Фе-риштэ, губернатор выступил во главе джуннарского ополчения осаждать крепости и приморские города по южной границе с империей Виджаянагар.

«И тут есть Асат хан Чюнерьскыя индейскый, а холоп меликътучяров, а держить, сказывають, седьм темь от ме-ликтучара»,—пишет Никитин (14). Он подчеркивает, что губернатор был подчинен Махмуду Гавану, носившему титул мелик-ат-туджжар (князь купцов). «Хан же,—отмечает Никитин, видевший, как тот восседал на носилках,— езди на людях, а слонов у него и коний много добрых» (14). О том, что Асад-хану подчинено 70-тысячное войско («седьм темь»), путешественник говорит осторожно: «сказывают».

Хан вернулся к управлению Джуннаром, и тут произошла его встреча с Никитиным, едва не обернувшаяся трагедией для русского путешественника. «А в том Чюнере хан у меня взял жерепца,— рассказывает Афанасий Никитин,— а уведал, что яз не бесерменин, русин, и он молвит: „И жерепца дам да тысячю золотых дам, а стань в веру нашу, в Махмет дени; а не станешь в веру нашу, в Махмет дени, и жерепца возму и тысячю золотых на главе твоей возму". И срок учинил 4 дни...» (15).

Значит, хан предложил Никитину на выбор — перейти в ислам и получить награду, либо лишиться коня, который для Никитина составлял целое состояние, и заплатить огромный штраф.

По датировке И. И. Срезневского встреча произошла в августе 1469 г. Как свидетельствует местная хроника, Асад-хан находился в это время за пределами Джуннара. Он был под крепостью Келна, далеко на юге 11. Исследователь этого не знал. И. П. Минаев, знакомый с хроникой Фериштэ, которая сообщает об участии в походе Асад-хана Джуннарского, настолько верил в датировку своего предшественника, что не заметил противоречия. На одной странице он пишет об участии Асад-хана в походе на Келну в 1469 г., а на другой — о встрече его в то же самое время с Никитиным в Джуннаре 12. В действительности встреча произошла двумя годами позднее, в августе 1471 г.

Исследователи по-разному понимали завязку конфликта. Решил хан отнять коня и обратить Никитина в ислам, узнав, что он купец-христианин, или Никитин привел к хану коня на продажу, и тогда выяснилось, что купец не мусульманин? По Минаеву, хан отнимает коня, считая что Никитин мусульманин («отняв коня, узнал»). В таком случае это факт произвола феодала по отношению к купцу но мусульманское купечество в государстве Бахманидов было силой, с которой считались власти. Текст «Хожения» не позволяет однозначно ответить на поставленный вопрос-трактовка - когда хан узнал, тогда и заговорил об обращении в ислам - основана на том, что слова «а уведал» являются началом следующей фразы.

Составитель новой редакции «Хожения за три моря» в XVII в. не только удалил упоминание чуждого термина (арабско-тюркское Мухаммед-дини — вера Мухаммедова, ислам), но и дал свою трактовку: взял, так как узнал. Летописец не испытывал сомнений относительно побуждений хана-нехристя. «...Хан взял у меня жеребца,— передает список Ундольского,— понеже бо сведал, что яз русин, и он мне говорил...» (56). В любом случае в основе лежит именно решение обратить приезжего в ислам. С этой целью конь взят и оставлен в залог.

Мрачные мысли обуревали Никитина. Даже когда угроза была уже устранена, он написал: «Ино, братие русстии християня, кто хочет пойти в индейскую землю, и ты остави веру свою на Руси, да воскликнув Махмета да пойти в Гундустанскую землю» (37). Судя по поведению и другим высказываниям, сам Никитин веры изменять не намеревался. Он искал выход.

Иногда пишут, что предшественник Никитина — венецианец Николо Конти — вынужден был в Индии перейти в ислам. Следует уточнить — Конти принял ислам на обратном пути из Индии, в Аравии, пытаясь пройти через запретную для немусульман Мекку. И Никитин пишет: «А на Мякъку пойти, ино стати в веру бесерменьскую, занъ же христиане не ходят на Мякъку веры деля, что ста-вять в веру» (25). Морской путь из Индии в Мекку и Медину лежал через порт Аден. Еще Марко Поло рассказывал:

«Везут из этой пристани в Индию много красивых да дорогих арабских скакунов, и большая купцам прибыль от этого товара» 13. Вот эту-то торговлю и не хотело выпускать из своих рук местное купечество, тесно связанное с мусульманскими властями.

Купцы-христиане селились на побережье Индии еще в раннем средневековье. О них писал Козьма Индикоплов. Конти упоминает об общинах армян-несториан. Но Никитин, по всей вероятности, был одним из первых, кто проник во внутренние области Декана, чем и обратил на себя внимание бахманидских властей. Джуннарский хан использовал и угрозу, и притягательность награды. Переход в ислам и золото хана сразу ставили Никитина в привилегированное положение. Но в его глазах предложение Асад-хана означало потерю веры или долговое рабство. В обоих случаях — невозможность вернуться на Родину.

Спас случай и настойчивость путешественника. В Джун-нар приехал, как пишет Никитин, «хозяйочи Махмет хо-росанець» (15). Никитин обратился к нему, «чтобы ся о мне печаловал». В начале пути, в Дербенте, Никитин прибегнул к помощи властей, чтобы спасти своих спутников. Он обратился к ширванскому послу, с которым они следовали от Нижнего Новгорода, «чтобы ся печаловал о людях, что их поймали под Тархы кайтаки». Посол обратился к правителю области, а правитель — к ширваншаху. Так Никитин добился вмешательства Фаррух Ясара и в результате — освобождение товарищей, взятых после кораблекрушения в плен. Но тогда, в Дербенте, рядом был посол Ивана III. А здесь Никитин один. Захочет ли правитель области менять объявленное им решение? «И он,— пишет Никитин о «хоросаыце» в Джуннаре,— ездил к хану в город да мене отпросил, чтобы мя в веру не поставили, да и жерепца моего у него взял» (15).

Исход дела говорит, что не конь был объектом интереса губернатора. В противном случае он не выпустил бы его из рук — конфисковал или купил бы после решения отпустить купца-русина с миром. Приезжий христианин имел право торговать, не будучи подданным государства, в течение года и только тогда должен был покинуть страну или принять ислам. Никитин же находился на территории государства Бахманидов не более трех месяцев. Полагают, что путешественник мог быть привлечен к суду за то, что ездил верхом на коне, что было запрещено немусулъманам. Судя по расстоянию и времени в пути, Никитин до Джун-нара передвигался пешком, и сомнительно, чтобы он но знал о запрете, живя среди мусульман. Причины конфликта остаются пока загадкой, как и личность спасителя Афанасия Никитина.

Кем мог быть ходжа Махмет, человек, чье заступничество повлияло на приговор губернатора? Полагают, что купец, возможно, знакомый Никитина по Персии (это мотивирует его заступничество). Хорасанцами в Индии называли мусульман, выходцев из Персии и других стран. Хорасанцем ходжей Юсуфом называет себя в Индии и Никитин. Но, может быть, речь идет о другом «хоросанце» — крупнейшем сановнике бахманидского султана Махмуде Гаване? Это хорошо мотивирует исход суда. «По просьбе Афанасия, — писал К. И. Кунин о Махмуде, — он съездил к своему подчиненному Асад-хану в крепость (Никитин называет Асад-хана «холопом» Махмуд Гавана), и наместник Джунейра оставил Афанасия Никитина в покое» '*. В таком случае здесь, в Джуннаре, состоялось знакомство Никитина с везиром Махмудом Гаваном.

Городская крепость Джунна'ра находилась на высокой скале. «Чюнер же град, — пишет Никитин, — есть на острову на каменном... а ходят на гору день, по единому человеку, дорога тесна» (14). Надо полагать, если первый министр султана приехал к губернатору, то он и остановился в его резиденции. Никитин же говорит о заступившемся за него хорасанце, что тот ездил «к хану в город». Если Никитин обратился к Махмуду Гавану на обратном пути, то опять-таки незачем было ездить в город: губернатор был бы рядом с министром, сопровождая его при отъезде. Помимо странности ситуации, есть еще одно препятствие для такого отождествления личности хорасанца. Никитин называет его, как и пророка Мухаммеда, Махметом, что означает любимый богом, тогда как имя министра — Махмуд, что значит любящий бога. Никитин называет Махмуда Гавана и ходжей, и хорасанцем, но в сочетании с титулом мелик-ат-туджжар.

В записках Никитина есть еще одно место, где сообщается о намерении обратить его в мусульманство. «Бесер-менин же мелик, тот мя много понуди в веру бесерменьскую стати», — пишет путешественник и так передает эту беседу: «Аз же ему рекох: „Господине! Ты намаз кыларсен менда намаз киларьмен, ты бешь намаз киларъсизъ-менда 3 каларемень мень гарип асень иньчай"; он же ми рече: „Истину ты не бесерменин кажешися, а хрестьаньства не знаешь"» (23). Как видим, свою речь Никитин передает по-тюркски: «Ты совершаешь молитву, и я также совершаю; ты пять молитв читаешь, я три молитвы читаю; я чужеземец, а ты здешний». Речь мелика передана по-русски. Когда же и с кем состоялась эта беседа о вере, в которой христианин взывал к веротерпимости, а мусульманин упрекал собеседника в несоблюдении обрядов христианства?

Одни комментаторы полагают, что это новая попытка обратить в ислам, другие — что этот спор затеял еще рап Асад-хан. Конечно, то, что запись включена в рассказ о пребывании в Бидаре, еще не означает, что беседа там и состоялась. Это мог быть все тот же случай в Джупмаро, который Никитин вспоминает, когда вновь сетует на тру ность сохранить свою веру в чужой стране, если бы не ряд противоречий. Во-первых, беседа могла быть только до крутого решения, а не после: ходжа Мехмет ездил к хану один; Никитин его не сопровождал и вышел из Джуннара в Бидар, по собственному свидетельству, на следующий день. Во-вторых, Асад-хан Джуннарский нигде не назван меликом. Различен и характер двух переданных в записках разговоров. В первом случае — приказ, во втором — спор о вере.

И. П. Минаев заметил по поводу исхода суда, что, дескать, легко отделался путешественник: видно, хан не был таким уж непримиримым мусульманином. Разговор, приведенный в записи о Бидаре, как бы подтверждает такое мнение. Однако сам исследователь, исходя из контекста, считал, что речь идет о другой попытке заставить Никитина принять ислам. В один из титулов Махмуда Гавана входит «мелик», и это как бы свидетельствует, что второй разговор, хотя и с другим лицом, мог иметь место в Джуннаре: везир, в прошлом сам бывший купцом, вместо угрозы пытался убедить иноземца... Но присутствие Махмуда Гавана в Джуннаре в августе 1471 г. (как и в августе 1469 г.) придется исключить: согласно хронике Фериштэ, везир принимал участие в военных действиях на южной границе.

Возможно, речь идет о Малике Хасане Бахри, носившем титул низам-уль-мульк, сопернике Махмуда Гавана. Никитин упоминает его в рассказе о Бидаре в связи с возвращением войск из Ориссы, которыми он командовал. При таком толковании слова «ты — здешний» означают, что мелик — деканец и, следовательно, принадлежит к той группе правящей верхушки, которую составляли индийцы, принявшие ислам. Брахман по происхождению, Малик Хасан в отличие от Махмуда Гавана, перса, выросшего в Гиляне, был сам из обращенных мусульман.

Ходжа Мехмет, как и Асад-хан, принадлежит к другой группе, в то время наиболее влиятельной, которую составляли мусульмане-чужеземцы. Среди них были и сановники, и купцы. Но если ходжа Мехмет был купцом, что, кроме недоказанного знакомства, могло побудить заступиться за потенциального конкурента? Возможно, ответ лежит не в Джуннаре, а на берегах Каспийского моря, откуда родом был Асадхан. Хорасанец ходжа Мехмет мог представить хану, что такое обращение повредило бы персидским купцам, имевшим дело с русскими купцами на Волжском пути.

Как бы то ни было, Никитин с успехом использовал неожиданно сложившуюся ситуацию. И если ходжа Мехмет был купцом, то сила, которая изменила решение губернатора, была силой местного купеческого капитала.

Путешественник немедленно покинул Джуннар, хотя период дождей еще не кончился. Те, кто полагал, что он вышел, когда просохли дороги, не обратили внимания на продолжительность периода дождей и на то, что путешественник вышел сразу же, как только было объявлено окончательное решение хана. «Весну держать 3 месяца, — пишет Никитин, обобщая свои впечатления о климате Индии, — а лето 3 месяца, а зиму 3 месяца, а осень 3 месяца» (17). Но в первый год пребывания путешественника в стране сезон дождей затянулся: «Ежедень и нощь 4 месяца», — замечал Никитин. Что он имел в виду именно данный год, а не передавал услышанные им по приезде рассказы, говорят слова: «Весна же у них стала с Покрова...». Следовательно, смена времени года произошла в октябре, как обычно, а не в сентябре.

Следующий этап путешествия — посещение столицы и близлежащих городов. По описанию Никитина, он побывал за это время в четырех городах. На картах путешествия находим только три: Бидар, Аланд и бывшую столицу Гулбаргу; определение же местоположения Кулонгира вызывает споры. Расходятся комментаторы и относительно порядка пройденных городов. По одним авторам^ маршрут Никитина после выхода из Джуннара: Бидар — Кулонгир — Гулбарга — Бидар; по другим: Кулонгир — Гулбарга — Бидар. В первом случае получается, что он сразу пришел в столицу, во втором — попал в нее после посещения близлежащих городов. Для решения вопроса сопоставим данные обеих редакций «Хожения».

«А ис Чюнера есмя вышли,— говорится в Троицком списке, — к Бедерю, к большему их граду. А шли есмя месяц» (15). Уточним: говоря «к большему их граду», Никитин имеет в виду столицу султана, главный, а не просто большой город, как в переводе Н. С. Чаева. Такой эпитет употреблен еще только раз по отношению к столице соседнего государства Виджаянагар. Крупные города везде названы «великими». «А от Бедеря до Кулонкеря 5 дней,— продолжает Никитин,— а от Кулонгеря до Кельборгу5 дни». Путешественник и здесь указывает на пройденное расстояние. Сопоставление расстояния с временем пути дает представление о скорости передвижения путешественника на отдельных участках его маршрута. Так, от Чаула до Джуннара в горной местности расстояние в 20 ковов Никитин преодолевает за 24 дня. От Джуннара же до Бидара он за месяц проходит вдвое большее расстояние.

Сообщая порядок посещения после Джуннара городов и время в пути, Никитин называет сперва Бидар, а затем другие пункты. К тому же в летописи сказано прямо: «Шли есмя месяц до Бедеря» (37). Слова Никитина, сохранившиеся в Троицком списке: «придох же в Бедерь о заговейне о филипове ис Кулонигеря» — относятся к его возвращению в столицу. Они следуют за упоминанием близлежащих городов и описанием ярмарки в Аланде, от Бидара 12 ковов. До столицы Никитин добрался из Джуннара к октябрю, побывал на ярмарке в Аланде в середине того же месяца и вернулся в Бидар в ноябре (Филиппов пост начинался 15 ноября). Указание на время исключает различные толкования, поэтому мнение, что Никитин двигался из Джуннара через Кулонгир и Гулбаргу в обход Бидара, принять нельзя. Итак, второй этап путешествия по Декану: Бидар — Кулонгир — Гулбарга — Аланд — Кулонгир — Бидар.

Столичный город Бидар — «Великая Бедерь», как передает Никитин индийское название города Маха Бидар, — поразил путешественника многолюдием населения и роскошью двора Мухаммеда III (1463—1482 гг.). «А град есть велик, — пишет Никитин, — а людей много вельми» (17). Путешественник увидел выезды султана, возвращение поиск и выступление их в новый поход. Долгое время живя здесь, он близко познакомился с жизнью города и различных слоев населения. Это дало ему возможность описать особенности быта и обычаев индийцев.

Основную массу городского населения составляли мелкие торговцы, ремесленники и другой трудовой люд. В городах были расквартированы военные гарнизоны. В городе была сосредоточена и почти вся феодальная знать, чиновники, мусульманское и индуистское духовенство, купцы, ростовщики — словом, вся социальная верхушка феодального общества. Потребности феодального города не могли быть удовлетворены за счет сельской округи и местного ремесленного производства, что служило стимулом для развития торговли — внутренней и внешней. Характерно, что среди прочих титулов первый министр получал титул мелик-ат-туджжар, т. е. «князь (или старшина) купцов».

В административно-налоговых и военных целях государство было разделено на'области — тарафы. Территория государства во время пребывания там Никитина делилась на четыре области: Бидар, Даулатабад, Гулбарга и Берар. Во главе каждой области стоял назначаемый султаном наместник — тарафдар, совмещающий военную и гражданскую власть.

Бахманидский султанат охватывал самый центр Деканского полуострова. При Мухаммеде III султанат граничил на севере с Гуджаратом и Мальвой, с Ориссой на востоке, государством Виджаянагар на юге. На рубеже 60—70-х годов XV в. государство Бахманидов расширило свою территорию, включив княжества Малабарского берега до порта Гоа, и территорию Телинганы, с устьями рек Кистны и Годавери, достигнув таким' образом берегов Бенгальского залива. Свидетелем этих событий был Афанасий Никитин. Бидар стал столицей в 1429 г. До этого главным городом султаната была Гулбарга. Город и крепость были обнесены мощными стенами. На протяжении 4 км крепостных стен, окружавших цитадель, были размещены 37 массивных бастионов, многие из которых как раз перед приездом Никитина были приспособлены для использования пушек. Семь ворот вели в цитадель. Между цитаделью и городом были расположены друг за другом еще трое ворот. Первые служили прикрытием для вторых. Вторые ворота носили название Шарза Дарваза, третьи ворота — Гумбад Дарва-за. Последние, наиболее мощные, с куполом напоминали архитектуру Дели.

«В султанов же двор 7-ры ворота, — говорит Никитин, — а в воротах сидят по 100 сторожев да по 100 писцев кофаров; кто поидеть, ини записывают, а кто выйдет, ини записывают; а гарипов не пускают в град» (17). Дворцовая стража состояла из мусульман, должности же писцов занимали индусы из высшей касты брахманов. Никитин, отмечая это, употребляет здесь термин «кофар» (от арабск. «кафир») —неверный. Позднее, после сближения с местным населением, Никитин называет индусов индеяны. Чужеземцы (гарипы) во внутреннюю крепость свободного доступа не имели. По ночам с факелами город объезжала стража, подчинявшаяся начальнику гарнизона (перс, «кутувал»). «Город же Бедерь, — пишет Никитин, — стерегут в нощи тысяча человек кутоваловых, а ездять на конех да в доспесех, да у всех по светычю» (17).

Большое впечатление произвел на Никитина дворец султана. «А двор же его чуден велми, все на вырезе да на золоте, и последний камень вырезан да золотом описан велми чюдно; да во дворе у него суды разный» (17). Богато орнаментированная резьба по камню, покрывавшая всю стену, как ковром, была характерна для индийской архитектуры того времени. Сосуды, которые видел Никитин в султанском дворце, — это черненые медные изделия с инкрустацией. По месту производства они стали известны на всем Востоке под названием «бидри».

В черте городских стен находилась высокая сторожевая башня. Другая достопримечательность города — знаменитая медресе Махмуда Гавана — при Никитине только начала строиться. Окончена мечеть, согласно надписи, в 877 г. хиджры, т. е. не позднее мая 1473 г. Дату же закладки здания мы узнаем из хронограммы, сохраненной местной хроникой15. 876 год, указанный ею, закончился в июне 1472 г. Следовательно, произошло это во время празднеств по возвращении Махмуда Гавана из похода на Гоа, свидетелем которых был Никитин.

Многодневные празднества по случаю успешного окончания этой войны подробно описаны в придворных хрониках. Никитин дополняет их интересными деталями. Мы узнаем об особо торжественной встрече, устроенной Махмуду Гавану. «И султан послал 10 възырев стретити его за десять ковов, а в кове по 10 верст, а со всякым возырем по 10 тысяч рати своей да по 10 слонов в доспесех» (25). Как известно, чем знатнее были встречающие, чем многочисленнее сопровождавшие их войска и чем дальше от города происходила встреча, тем почетнее она считалась. Кроме триумфальной встречи, Никитин описывает и торжественное шествие по городу. Путешественник не раз видел пышные выезды султана и его двора, к их описанию он возвращается в нескольких местах своих записок, но этот выезд особо привлек его внимание. Сжато, несколькими штрихами очертил Никитин картину богатого и пестрого шествия по улицам Бидара. «На баграм на бесермень-ской выехал султан на теферичь, ино с ним 20 възырев великых, да триста слонов наряженых в булатных в доспесех, да с горотки, да и городкы окованы, да в гороткех по 6 человек в доспесех, да с пушками, да с пищалми; а на великом слоне 12 человек» (24).

Перед султаном шел слуга с зонтом чхатра — символом царской власти, за ним — отряд воинов и огромный слон, никого не подпускавший к султану. «Да перед ним, — пишет Афанасий Никитин о Мухаммеде III,— скачет кофар пешь да играеть теремьцем, да за ним пеших много, да за ним благой [злой] слон идеть, а весь в камке наряжен, да обиваеть люди, да чепь у него велика железна во рте, да обиваеть кони и люди, чтобы кто на султана не наступил блиско» (24). Одежда Мухаммеда III усыпана рубинами, на головном уборе — огромный алмаз, сам султан в богатом вооружении. «Да на султане, — рассказывает Никитин, — ковтан весь сажен яхонты, да на шапке чичак ол-маз великы, да сагадак золот со яхонты, да 3 сабли на нем золотом окованы, да седло золото» (24). В процессии вели верховых коней в богатом убранстве, музыканты ехали на верблюдах и шли пешими, султана окружала свита, жены, танцовщики. «Да коней простых (т. е. без всадников.— Л. С.) тысяча в снастех золотых, да верблюдов сто с нагарами, да трубников 300, да плясцев 300, да ковре 300» (24).

За султаном следовал его брат, на золоченых носилках, под бархатным балдахином с золотым навершием, украшенным драгоценными камнями. Носилки несли пешие слуги. «А брат султанов, — говорит Никитин, — тот сидит на кровати на золотой, да над ним терем оксамитеи, да маковица золота со яхонты, да несут его 20 человек» (24).

Наконец, следовал первый министр, завоеватель княжеств Конкана и Гоа. Как и брат султана, Махмуд Гаван восседал на золоченых носилках, только балдахин над ним был шелковый. Везли его четыре коня. «А махтум, — пишет Никитин, — сидит на кровати на золотой, да над ним терем шидян с маковицею золотою, да везут его на 4-х конех, в снастех золотых...» И снова вели боевых коней, всюду были певцы и плясуны, а вокруг шла стража. «Да около людей его много множество, — продолжает Никитин, — да пред ним певцы, да плясцев много, да все с голыми мечи, да с саблями, да с щиты, да сулицами, да с копия, да с лукы с прямыми с великими, да кони все в доспесех, да сагадакы на них» (24).

Вправе ли мы утверждать, что в этой праздничной процессии участвовал Махмуд Гаван и перед нами описание его триумфа после взятия Гоа? Комментаторы во мнениях расходятся.

Дело в том, что в летописном тексте читается имя «Махмут», а в Троицкой редакции «Хожения за три моря» написано «махтум», что означает «господин», «государь». В таком случае, не идет ли речь о бахманидском султане Мухаммеде III? Подобную трактовку перевода (84) отражает и одна из иллюстраций к изданию «Хожения» 16. Во главе процессии мы видим молодого султана со скрещенными ногами, в парадных носилках, в'которых по четырем углам впряжены четыре коня, за ним теснятся.слоны и кони, на которых восседают везиры ... Однако сопоставление с текстом показывает, что Мухаммед III должен был бы одновременно находиться и во главе и в конце процессии: в одном обличий он расположился на носилках, в другом — под ним «седло золото».

В легендах о Кришне этот пастуший бог обладает волшебным даром — силой иллюзии создавать «дубли». Созданные Кришной двойники его друзей-пастухов, которые оказались замурованными в пещере, спокойно возвращаются вместе со стадом в деревню, и никто не замечает подмены. В другом сказании он множит свое собственное воплощение, так что каждая из его подружек-пастушек, ведя хоровод в ночь полнолуния, танцует с самим Кришной. Однако Никитин рассказывает не легенды о Кришне, а то, что видел собственными глазами. Так что в данном случае невозможно отождествление «махтума» с султаном Мухаммедом III..

Откуда же в таком случае появление в Троицком списке «Хожения» титула махдум? Случайная перестановка букв переписчиком? Нет, оказывается, текст искажен в летописной, а не Троицкой редакции. Хроника Али Таба Табаи, не привлекавшаяся комментаторами «Хожения», сообщает, что среди прочих наград в связи со взятием Гоа Махмуд Гаван получил еще один почетный титул, а именно титул махдум". Значит, это переписчик летописи переставил буквы, чтобы получить имя, ему знакомое.

Установив личность махдума, попробуем определить время события, пользуясь календарными данными Никитина. Важность результата нетрудно оценить. Если это удастся, мы получим уникальную возможность узнать — и при том независимо от других источников — по крайней мере одну абсолютную дату, содержащуюся в записках путешественника. Кроме того, мы сможем проверить даты индийских хроник, которые расходятся между собой при описании событий, свидетелем которых стал Афанасий Никитин.

При описании пребывания в Индии Никитин не раз упоминает один из главных праздников ислама — курбан байрам, точное число дней до или после этого праздника. Путешественник называет его также по-тюркски «улуг байрам», т. е. большой праздник, в отличие от малого байрама, следующего за постом, приходящимся на девятый месяц лунной хиджры. Живя среди мусульман, Никитин не имел затруднений в определении срока праздника. Однако указания путешественника противоречивы. Курбан байрам, свидетелем которого он стал в столице Бидар, начался «в среду месяца маа» (22—23). Войска же Махмуда Гавана, согласно Никитину, пришли в Бидар на курбан байрам, «а по-русскому на петров день» (25). Петров день — праздник непереходящий — отмечался 29 июня.

Давая при издании в 1853 г. Троицкого списка «Хожения» перевод текста на восточных языках, А. К. Казембек заметил, что байрам приходится на последний день последнего месяца мусульманского календаря. «По словам нашего путешественника, — писал исследователь, — этот праздник состоялся 29 июня» 18. Но ни профессор Казембек, ни другой востоковед академик X. Д. Френ, комментировавший текст записок Никитина, содержащийся в Софийской II летописи, не связывали с датой этого переходящего мусульманского праздника определение года путешествия. По датировке И. И. Срезневского, шел 1470 год. Повторив справку Казембека о сроке курбан байрама, И. П. Минаев отнес свидетельство Никитина к следующему году. Войска Махмуда Гавана, по Минаеву, вернулись из Гоа в июне 1471 г.

Позвольте, скажет читатель, это невозможно! Любая дата, отмечаемая по лунному календарю арабской хиджры, не может два раза подряд приходиться на один и тот же день. Лунный год короче солнечного, и даты лунной хиджры из года в год попадают на другие числа и месяцы европейского календаря. Если курбан байрам состоялся 29 июня, то это могло быть только в определенном году.

В пределах 1470 г. последний месяц мусульманского года, месяц зу-ль-хиджжа, приходится на 874 г. хиджры 19. Данный год лунной хиджры не високосный, следовательно, в последнем месяце 29, как обычно, а не 30 дней. Последней день этого года приходится на 29 июня. Значит, все-таки июнь, а не май? Между тем Никитин явно придавал особое значение этой дате, написал, что был май, описал положение трех созвездий, которые он наблюдал в это время, отметил, что луна стояла полная три дня. Это единственный случай в записках Никитина. Кто же прав?

А. К. Казембек ошибся. Курбан байрам празднуется четыре дня, начиная с десятого числа месяца зу-ль-хиджжа. Кроме того, исследователь не вычислял срок праздника, а просто ссылку Никитина («петров день») перевел на дату по юлианскому календарю. Поэтому и написал, что, «по словам нашего путешественника», было 29 июня, а то, что Никитин указывает, что встретил курбан байрам в мае, вообще не привлекло внимания.

Выше говорилось об условности у Никитина сопоставления мусульманских праздников с церковными праздниками Руси. Это относится и к переходящим датам, связанным с пасхой, и к непереходящим, таким, как покров или петров день. «По приметам гадаю», говорит путешественник о сроке пасхи, рассчитывая, что он бывает ранее «бе-серьменьскаго багрима за 9-ть день ли за 10 дни. А со мною нет ничево, никакоя книгы, а книгы есмя взяли с собою с Руси; ино коли мя пограбили, ини их взяли, и яз позабыл веры хрестьяньскыя всея и праздников хрести-аньских ... не ведаю» (20). А ведь праздники ислама, отмечаемые в странах, где путешественник провел столько лет, подвижны в большей степени, чем пасха: они «обходят» весь год.

Указать правильное соотношение переходящих праздников мусульманского и православного календарей путешественник мог, только зная действительные сроки наступления их в данном году.

В 1470 г., когда Никитин, по Срезневскому, должен был быть в Бидаре, курбан байрам приходился на 10— 13 июня, а в следующем, когда путешественнику надлежало находиться в Гулбарге, на 30 мая — 2 июня. Указание на петров день как будто подходит к 1470 г., но противоречит указанию на «среду месяца мая», а также данным индийских хроник о походе на Келну и Гоа: война еще только началась.

Если Никитин отметил месяц и день недели первого дня курбан байрама, то можно определить год, поскольку праздник отмечают по лунной хиджре. Но такая интерпретация свидетельства путешественника противоречит как календарным данным, так и точному смыслу текста. 10 июня 1470 г. было воскресенье, 30 мая 1471 г. — четверг. В 1469 г. курбан байрам начался в среду, но тогда был июнь, и в этом году Никитин еще не мог быть в Бидаре. При датировке И. И. Срезневского он должен быть там в 1470 г., но и тогда праздник приходился на июнь. А если Никитин прибыл в Индию не в тот год, который считали, и разница больше, чем один год? Вычислим, когда будет следующий курбан байрам. 19 мая, во вторник, а в 1473 г. — 8 мая, в субботу. Повторение такого сочетания, чтобы начало данного праздника приходилось на среду в мае, возможно лишь на большом временном отрезке. Предшествующая дата — 18 мая 1407 г.; на протяжении следующих 100 лет праздник несколько раз приходится на май, но ни разу на среду в мае.

Путешественник употребляет названия различных дней недели, а также слово «среда» как день поста. Но в данном случае он имел в виду не середину недели, считая с воскресенья, а середину месяца. Перевод Н. С. Чаева говорит о среде как дне недели (82). Перевод сделан с Троицкого списка «Хожения», и связанная с ним редакция XVII в. как бы подтверждает правильность перевода, поскольку там не только опущено признание о том, что путешественник встретил пасху не в положенный срок, но и в разбираемой фразе месяц опущен, и просто сказано «в среду» (62).

Между тем летописный текст «Хожения за три моря» более полно и точно передает это место: «Месяца маиа 1 день велик день взял есми в Бедере в бесерменском в Гундустане; а бесермена баграм взяли в середу месяца; а заговел есми месяца априля 1 день» (43). Приведенные выше расчеты показывают, что истолкование выражения «в среду месяца маа» как в среду в мае не может быть принято.

В таком случае отмеченный Никитиным день байрама приходится на 19 мая 1472 г. Несмотря на отсутствие числа и дня недели, дата отвечает признакам, зафиксированным путешественником. Следовательно, Никитин выехал из Твери в 1468 г. и в Индии находился в 1471 —1474 гг. Согласуется ли это с летописной статьей и событиями, отразившимися в описании путешествия?

Летописная статья, как оказалось, допускает различные толкования относительно того, когда посольство Ивана III выехало из Москвы в Шемаху. Датировка «за год», конечно, приблизительная, но в любом случае не противоречит тому, что Василий Папин отправился в Закавказье не в 1466 г., а в 1468 г., однако не позднее, так как в походе, состоявшемся через год после возвращения, был убит.

Высказывалась догадка, что рукопись Никитина сперва была привезена в Тверь, а затем сторонники Ивана III переслали ее с оказией в Москву20. Это могло бы объяснить двухлетний перерыв между обнаружением рукописи летописцем в Москве и предполагаемой датой смерти путешественника. Можно было бы предположить также, что по прибытии в Кафу Никитин был задержан, поскольку генуэзские власти в связи с ложным обвинением конфисковали товары русских купцов. Необходимость в догадках отпадает, если Никитин приехал в Кафу осенью 1474 г., а в 1475 г. рукопись или ее копия была уже в руках московского летописца.

Записки Афанасия Никитина уже Карамзиным были признаны как редкий и ценный источник по истории Индии, и интерес к ним растет. Они прочно вошли в советскую и индийскую историографию. Свидетельства русского путешественника использованы как в истории государства Бахманидов, так и в истории Гоа и государства Виджаянагар.

Однако точно установить время пребывания Никитина в Индии не удалось, и в зарубежной историографии существуют различные на этот счет датировки.

В хронологии по истории Индии Д. С. Триведа годом приезда Никитина в Бидар считал 1392-й по индийскому календарю Шака, т. е. 1470 г. П. М. Кемп указывает 1469 г., т. е. датировку И. И. Срезневского. К. А. Нилаканта Шастри пребывание Никитина в Индии относит к 1470— 1474 гг.21Между тем русский путешественник провел в стране лишь около трех лет. Английский исследователь средневековой истории Декана, знакомый с хроникой Фериштэ и записками Афанасия Никитина, признал задачу установить время приезда последнего в Индию крайне трудной и едва ли разрешимой. Русский путешественник, писал он, побывал в стране где-то в период между 1468 и 1474 гг.22

В Индии Никитин стал очевидцем столкновения двух крупнейших в то время держав субконтинента. Находясь на территории одного из них — государства Бахманидов,— путешественник описывает несколько войн, которые вели войска Мухаммеда III, одного из последних представителей династии. Эти события описал Мухаммед Касим Фе-риштэ, индо-мусульманский историк, живший на рубеже XVI—XVII вв. в Биджапуре и писавший на персидском языке. История Фериштэ основана на придворных хрониках, составленных его предшественниками — современниками описываемых событий. Один из них — мулла Абдул Керим Синдхи, состоявший на службе Махмуда Гавана, фактического правителя государства в конце 50-х — начале 80-х годов XV в. Фериштэ датирует события по годам хиджры, а также приводит традиционную местную датировку относительно сезона дождей. Никитин называет мусульманские праздники. Так что при всем разнообразии приводимые в обоих источниках указания позволяют датировать исторические события на уровне лет и времени года, а иногда — месяцев и дней.

По рассказу Фериштэ, в конце 1460-х — начале 1470-х годов две войны былп направлены против державы Виджаянагар и две — против другого индусского государства — Ориссы. Первая война была завершена в 1469— 1472 гг. завоеванием приморской области Келны и Гоа, находившейся в зависимости от махараджи Виджаянагара. Никитин пишет, что огада одной крепости (речь идет о Келне) продолжалась два года и войска торжественно вернулись в столицу на курбан байрам. Войсками командовал везир ходжа Махмуд Гаван. Называя его боярином, путешественник пишет, что ведет он войны с индусами «20 лет есть, то его побиють, то он побивает их многажды» (14, 17), и замечает, имея в виду Сангамешвар и Гоа: «... два города взял индейскыя, что розбивали по морю Индейскому» (25).

Сличая записки Никитина и хронику Фериштэ, И. П. Минаев натолкнулся на явное расхождение в датах. Для И. И. Срезневского, незнакомого с хроникой Фериштэ, проблемы не существовало, его датировка была «автономна» от истории Индии. И. П. Минаеву же предстояло «увязать» оба источника. Прочтя в хронике, что Махмуд Гана и вернулся в столицу после трехлетнего отсутствия, исследователь рассчитал, что война, начатая в 1469 г., должна была окончиться в 1472 г. Так как, по Срезневскому, Никитин уже в начале этого года покинул Индию, то первое возникшее противоречие было разрешено следующим образом.

И. П. Минаев не сомневался, что русский путешественник был свидетелем всех описываемых им событий. Если прав Никитин, рассуждал исследователь, то неправ Фе-риштэ. Выходило, что война продолжалась не три, а два года, или три, но начата была на год раньше, чем отметил придворный хронист. Поэтому И. П. Минаев высказался за то, чтобы временем взятия Гоа и возвращения войск считать июнь 1471 г. Высказывалось и противоположное мнение: путешественник не мог иметь в виду взятие Гоа, расположенного южнее Дабхола, поскольку это произошло после того, как он покинул Индию23, и свидетельство тому его собственные слова: «Дабыль же есть пристанище в Гундустани последнее бесерменьству» (20). Как же было на самом деле? Во-первых, следуя логике И. П. Минаева, датировать возвращение войск в Бидар необходимо 1470 г., так как, если там находился Никитин, это должно было состояться через год после его приезда в Индию, а не в 1471 г., когда он должен был быть уже в Гулбарге. Поглощенный опровержением хроники Фериштэ, И. П. Минаев перестал следить за тем, где находился Никитин. Во-вторых, слова Никитина о Дабхоле не дают основания утверждать, что в то время, когда путешественник был в Индии, Гоа еще не был присоединен. В перечне портов западного побережья Индии им описаны наиболее значительные: Камбей в Гуджарате, Дабхол у Бахманидов, Ко-жикоде у владетеля Виджаянагара, которые он характеризует как порты «Индейскому морю всему». О Чауле как порте Никитин не рассказывает, хотя отсюда началось его путешествие в глубь страны. Порт Диу, не шедший тогда в сравнение с Камбеем, Никитин не называет, упоминая лишь область Гуджарат как первую на индийской земле, которую он посетил.

Присоединение Гоа хроника Фериштэ датирует 876 г. хиджры (1471—1472 гг.) после сезона дождей, после чего Махмуд Гаван занимался укреплением Гоа. По переписке Махмуда Гавана мы можем уточнить дату события: город был взят в феврале 1472 г.24 Так что триумф Махмуда Га-вапа, который описали Фериштэ и Никитин, происходил на глазах последнего.

Сопоставимые данные хроники Фериштэ и записок Никитина о войнах на Декане можно представить в следующем виде25:

 

Фериштэ

Никитин

 

875 г.х.

Сдача Келны мелик-ат-туджжару Махмуду Гавану (после сезона дождей)

«Меликтучар два города взял индейскыя, что розбивали по морю Инждейскому…»

1470/71 г.

876 г.х.

Взятие Гоа (после сезона дождей)

 

1471/72 .

 

Триумф Махмуда Гавана  при   возвращении в Бидар

«Меликтучар пришел с ратию своею к Бедерю на курбант багрям . . .»

1472г.19 мая

876- 877 г.х.

Войсками низам-уль-мулька Малика Хасана, Абдуллы Адиль- хана и Фатхуллы Дарья-хана взяты Кон-дапалли, Раджамандри, Варангал

«Мызамлылк да Мек-хан да Фаратхан . . . взяли 3 городы вели-кыи, а с ними . . . камени всякого дорогого много множьство»

1471г. – 1472 гг, не позднее августа

877 г.х.

Выступление войск из Видара

«Меликтучар  выехал воевати индеян . . . на память шиха Ила-дина»

1472г., октябрь

877 г.х.

Взятие Белгаона (2 тыс.убитых пр штурме)

«Град же взял ... силою а рати его изгыбло 5 тысяч»

1473 г., не позднее мая

Фрагмент записок Никитина о взятии трех крупных городов И. П. Минаев был склонен отнести к войне за Келну и Гоа. Между тем завоевание трех важных крепостей — Раджамандри, Кондапалли, Варангал — произошло во время военных действий в Телингане в 1471—1472 гг. Овладев устьями рек Годавари и Кистны, государство Бахманидов вышло к восточному берегу Деканского полуострова, заняв территорию от моря до моря. В этой войне Махмуд Гаван не участвовал, поручив начальство Мелику Хасану. Его-то вместе с двумя другими полководцами и называет Никитин, сообщая о трех завоеванных городах. Как и Фериштэ, Никитин рассказывает об огромных богатствах, особенно драгоценных камнях, вывезенных победителями. И. П. Минаев же считал, что об этих событиях Никитин ничего не говорит.

Есть ли, однако, в записках Никитина подтверждение тому, что он находился в Бидаре в 1472 г., а не двумягодами раньше, кроме свидетельства о курбан байраме в середине мая? Да, есть. Такое подтверждение находим в описании путешественником еще одной войны на Декане. Ибо Никитин мог знать о событиях, предшествовавших его приезду, но не мог рассказать о том, чего еще не произошло.

«Меликтучар, — описывает Никитин начало нового похода, — выехал воевати индеян с ратию своею из града Бедеря па память шиха Иладина ... а рати с ним вышло 50 тысячи; а султан послал рати своей 50 тысяч да 3 с ним возыри пошли, а с ними 30 тысяч да 100 слонов о ними пошло з городкы да в доспесех, а на всяком слоне по 4 человекы с пищалми. Меликтучар пошел воевати Чюнедара великое княжение Индейское» (26). Итак, бах-манидское войско выступило па завоевание соседней империи Виджаянагар. Начальствовал над войском Махмуд Гаван. Праздник памяти шейха Алладина, как свидетельствует Никитин, отмечали в середине октября. О неприятельском войске сказано: «А у Бинедарьскаго князя 300 слонов да сто тысяч рати своей, а коней 50 тысяч у него» (26). Из этого противопоставления видно численное превосходство войска Виджаянагара — 150 тысяч воинов и 300 боевых слонов против 100 слонов и 130 тысяч воинов. Произошло ли между ними столкновение, из записок Никитина не сразу ясно. И только рассказ об итогах войны позволяет представить полную картину.

«А индейской же султан кадам, — пишет Никитин о махарадже Виджаянагара Вирупакше II, последнем из династии Сангам, — велми силен, и рати у него много, а сидит в горе в Биченегире» (27). О войске Вирупакши II путешественник уже рассказал, теперь следует описание крепости. «А град же его велми велик, около его три ровы, да сквозе его река течеть; а со одну стороны женьгель злой [джунгли], и з другую сторону пришел дол, чюдна места вельми и угодна на все...» (27). Город Виджаянагар лежал на холмах, разделенных рекой Тунгабхадра. Общая протяженность городских укреплений простиралась с запада на восток примерно на 10 км. По описанию Абдар-раззака Самарканди, Виджаянагар — «город побед» — был окружен семью крепостными стенами. За первой стеной располагались предместья с садами и возделанными полями. Линии стен разделяли торговые и ремесленные кварталы, крытые базары, дворец градоначальника. В середине города находилась цитадель с царским дворцом, защищенная последней стеной. Эта часть города имела в ширину 2, в длину 3,5 км. На подступах к городу, перед внешней стеной, были врыты огромные, в рост человека, камни. Таков был город, который мусульмане называли Биджа-нагар.

«На одну же сторону прийти некуды, — описывает Никитин положение осаждавших, — сквозе град дорога, а града взяти некуды, пришла гора велика да деберь зла...», т. е. те самые густые заросли джунглей, о которых путешественник уже упоминал. «Под городом же стояла рать месяць, — продолжает Никитин, — и люди померли с без воды да голов много велми изгыбло с голоду да с безводицы; а на воду смотрить, а взять некуды» (27—28). Значит, войско, опустошив окрестности, не смогло пробиться к реке, протекавшей через город. «...А большего града не взял», — заканчивает Никитин рассказ об осаде Виджаянагара войсками, которые привел Махмуд Гаван.

Оценивая итоги действий бахманидской армии, Никитин писал: «И война ся им не удала, один город взяли индейской, а людей много изгыбло, и казны много истеря-ли» (27). Какой же город имел в виду Никитин? На этот вопрос позволяют ответить индийские хроники. Это крепость Белгаон, раджа который был в зависимости от Виджаянагара. Главным героем осады и штурма Белгаона придворные хроники сделали юного султана. Рассказ русского путешественника подчеркивает роль Махмуда Гавана, командовавшего войсками. «Град же взял индейскы, — пишет Никитин, — меликъчан ходя, а взял его силою, день и ночь бился с городом 20 дни, рать ни пила, ни яла, под городом стояла с пушками, а рати изгыбло 5 тысяч люду доброго» (28). Рассказывает Никитин и о военной добыче, и о расправе, учиненной над мирным населением войском Махмуда Гавана. «И город взял, ины высекли 20 тысяч поголовия мужескаго и женьскаго, а 20 тысяч полону взял и великого, и малого, а продавали полону голову по 10 тенек, а иную по 5 тенек, а робята по 2 теньки, а казны же не было ничево ...»

Переходя к описанию этого похода на южного соседа, Минаев отметил, что Афанасий Никитин стал очевидцем одного из важнейших событий в истории государства Бах-манидов и занес правдивые известия об этом в свои записки. Похода на Виджаянагар, о котором пишет Ники тин, нет в хронике Фериштэ. Это дало основание И. П. Минаеву утверждать, и вполне справедливо, что записки Никитина более полно передают события войны. Однако ученый по-своему объясняет противоречие менаду биджа-пурской хроникой и записками русского очевидца. Описание безводицы, данное Никитиным, по мнению исследователя, напоминает описание Фериштэ, но последний говорит только о городе Белгаон, да и засуха, о которой он пишет, наступила позже, после окончания войны. В то же время описание Никитиным новой войны, как резонно заметил И. П. Минаев, нельзя отнести к действиям на границе Ориссы. Путешественник называет другого царя, против которого двинулось войско, а также другое направление движения войск. По Срезневскому, осаждавшие столицу не овладели лишь «главной крепостью», т. е. цитаделью, где находился махараджа. И. П. Минаев же решил, что знаменитая индусская столица, несмотря на умолчание об этом хроники Фериштэ, была на этот раз взята. Исследователь, однако, проявил невнимание к тексту источника, на который он опирался. По рассказу Никитина, войска Махмуда Гавана взяли город, т. е. Белгаоп, после месячной осады и штурма, но столицы — «большого града» — не взяли. Мы видели, что такое выражение употреблено Никитиным еще только по отношению к Бидару как столице: «вышли ... к Бедерю, к большому (главному. — Л. С.) их граду».

Действительно, Фериштэ повествует об осаде и штурме Белгаона, раджа которого по воле владетеля Виджаяна-гара решил отвоевать Гоа, о том, как пороховыми взрывами были пробиты три бреши, как раджа Белгаона сдался в плен, явившись в лагерь к шаху под видом гонца и т. д. О походе на столицу государства Виджаянагар хроника молчит. Если бы поход был успешным, как полагал И. П. Минаев, хронист вряд ли бы не сообщил об этом; умолчание понятно, если поход закончился неудачей.

Высоко оценив труд И. И. Срезневского, И. П. Минаев указал на ряд ошибок исследователя в том, что касается Индии, но, приняв его датировку, оспорил хронику Фериштэ. Между тем при правильной датировке путешествия Никитина исчезают и другие противоречия, которые связаны с определением времени пребывания путешественника в Индии. Отмечая противоречие между известиями о времени взятия Гоа, И. П. Минаев писал, что их трудно примирить за неимением других современных данных. Оказывается, такие данные скрывались в самих записках путешественника.

Подтверждение свидетельств русского очевидца в той части, где его рассказ расходится с Фериштэ, находим в хронике «Бурхан-и маасир», опубликованной после смерти И. П. Минаева. Ее автор — Али ибн Азизулла Таба Табаи, современник Фериштэ. Так же, как и Никитин, он называет цель последнего похода, сообщая о совете у шаха, на котором Махмуд Гаван объявил, что присоединит не только Белгаон, но и все государство Виджаянагар 26.

Еще один хронологический признак скрывается за сообщением Никитина о непомерной дороговизне жизни, которое содержится в самом конце рассказа Никитина о пребывании в султанате Бахманидов. Не одна война была тому причиной. Вместо сезона дождей в 1473 г. пришла засуха. Страшный голод, известный под названием «бид-жапурского», на два года поразил центральные районы Декана.

Таким образом, записки Никитина дополняют и уточняют индийские источники, а хроники Индии подтверждают свидетельства русского путешественника о событиях во время пребывания в стране в 1471—1474 гг.

Почти не прекращающаяся изнурительная война принесла неисчислимые бедствия народам Южной Индии, свидетельства чему мы находим и в записках Никитина. Феодальные усобицы привели вскоре к распаду государства Бахманидов на отдельные владения, и враждующие державы не смогли оказать сопротивления европейским колонизаторам, путь которым открыл Васко да Гама. Так что русский путешественник застал расцвет и начало заката Деканской империи.

Таково было положение в стране, когда Афанасий Никитин предпринял свое последнее путешествие по Индии. Время, на которое оно приходится, и, за немногими исключениями, маршрут мы можем определить довольно точно.

Столицу Бахманидов русский путешественник покинул в апреле 1473 г. По его собственным словам, он вышел из Бидара «за месяць до улу баграма бесерменьского» (27). Если раньше по дате этого переходящего праздника мы установили год, то теперь можно проделать обратную операцию: зная год, назвать дату «большого байрама», за месяц до которого Афанасий Никитин направился в Гулбаргу. В 1473 г. он падает на 8—11 мая.

Самый праздник русский путешественник провел в Гулбарге, отметив, явно не в срок, пасху. Здесь он окончательно принял решение о сроках своего возвращения на Родину: «в пятый же велик день възмыслих ся на Русь» (48). Две недели спустя после курбан байрама, т. е. в конце мая, город встречал войска Мухаммеда III, возвращавшиеся из-под Белгаона. «Султан пришол да меликьтучар с ратию своею 15 (день. — Л. С.) по уле багряме, а в Кел-бергу»,— пишет Никитин (27,28). Здесь путешественник узнал истинные подробности о военных действиях и их исходе: война, объявленная победоносной, оказалась неудачной.

Гулбарга (на языке маратхи «Кульбарга»), где Афанасий Никитин провел около двух месяцев, была первой столицей Бахманидского султаната. Его укрепления с хорошо сохранившимися стенами были окружены широким рвом. Одной из наиболее значительных ранних построек города является мечеть, построенная в 1366—1367 гг. в стиле, неизвестном в других местах Индии. Среди других памятников выделяется гробница Феруз-шаха (1420 г.) с двумя примыкающими куполами. Это одно из последних сооружений до перенесения столицы в Бидар.

Последний период пребывания русского путешественника в стране (около семи месяцев) совпадает со временем от начала войны до получения известий о ее результатах. Поэтому И. П. Минаев, связанный датировкой И. И. Срезневского, предположил, что А. Никитин вышел из Бидара вместе с войсками Махмуда Гавана, и дальнейшие события развивались параллельно. О цели похода, полагал ученый, Никитин узнал, не выезжая из столицы, о результатах же услышал в дороге. Но предположение это основано на ложной посылке. Путешественник сам рассказывает, что войска Махмуда Гавана выступили осенью. Вслед за тем, в начале следующего года, из города двинулся с главными силами султан. Никитин же покинул Бидар весной, примерно семь месяцев спустя после начала войны. Таким образом, чтобы избежать противоречия, Минаев отодвинул на целый год назад начало войны, а события следующего года ограничил шестью месяцами с небольшим, иначе ему пришлось бы превратить путешественника в Кассандру. В действительности, противоречия нет по той причине, чта Никитин покинул Индию позже, чем считалось.

Рассказ Никитина о жизни в Бидаре и Гулбарге позволяет устранить еще одно расхождение между местными хрониками. При возвращении из похода на Белгаон умерла сопровождавшая султана мать, знаменитая Мах-дума Джехан, ставшая регентшей после смерти своего мужа Хумайюн-шаха (1461 г.). Султанша благоволила визиру Махмуду Гавану, помогла ему избавиться от соперника и сосредоточить фактическое управление государством в своих руках. В отличие от Фериштэ хроника Таба Табаи говорит о более ранней смерти регентши, около 1470 г. Между тем, Никитин видел ее не раз в 1471— 1472 гг. во время различных торжеств. «Султан выежжаеть на потеху,— рассказывает Никитин,— в четверг да во вторник, да три с ним возыры выещають; а брат выежжает султанов в понедельник, с матерью да с сестрою; а жонък 2 тысячи выежжаеть на конех да кроватех на золотых, да коней перед нею простых сто в снастех золотых, да пеших с нею много велми, да два возыря, да 10 възыреней, да 50 слонов ...» (26).

Поскольку в Гулбарге Никитин в последний раз видел Мухаммеда III и происходило это в 1473 г., то путешественник правильно пишет, что султану 20 лет (18). При датировке И. И. Срезневского выходило, что Никитин явно ошибался.

Теперь, когда война окончилась, Афанасий Никитин смог отправиться в междуречье р. Кистны и ее правого притока Тунгабхадры, в пограничную область Райчур. За алмазные копи этого дуаба (араб, «две воды») не раз велись кровопролитные войны с государством Виджаянагар. Здесь путешественник провел почти полгода. Он называет город Каллур, в котором жил, но вполне вероятно, что побывал он и в Райчуру, городе, носящем то же имя, что и сама область. В Каллуре он знакомится с работой ал-иазников. После этого Афанасий Никитин возвращается в Гулбаргу, второй раз посещает Аланд и двигается в сторону западного побережья, к порту Дабхол. «И тут же бых,— пишет Никитин о Каллуре,— пять месяць, а оттуду же поидох Калики, ту же базар велми велик; а оттуду поидох Конаберга; а от Канаберга поидох к шиху Аладину, а от шиха Аладина поидох ко Аменьдрие; и от и Камендрия к Нарясу; и от Кинаряса к Сури; а от Сури поидох к Дабыли, пристанище Индийскаго моря» (48—49). Названия трех городов, упомянутых Никитиным между Аландом и Дабхолом, искажены, и установить их местоположение до сих пор не удалось. Впрочем, предположение, что «Сури» — возможно, Сурат, следует исключить, последний расположен слишком далеко к северу. Мимо него корабль Никитина прошел в самом начале путешествия, на пути из Камбея в Чаул.

На картах путешествия Никитина различают посещенные им города и те, которые он описал по рассказам. Споры вызывал вопрос, к какой группе отнести Кожикоде (Каликут португальцев), Виджаянагар и Райчуру. На карте Самойлова Никитин из района Бидара совершает путешествие в Кожикоде и обратно, что не исключалось и позднейшими комментаторами (239). Основанием для этого послужила трактовка названия «Калики», употребленного Никитиным. Однако, если бы Никитин из Каллура направился в Кожикоде (у Никитина Колекот), он должей был дважды пересечь южную часть Декана, и в описании его пути появились бы города государства Виджаянагар, главным портом которого являлся Кожикоде. Между тем, после «Калики» Никитин сразу называет уже знакомые Гулбаргу и Аланд. Следовательно, сведения о Кожикоде собраны по рассказам. В результате другой трактовки названия «Калики» на некоторых картах путешествия Никитина появилась славившаяся алмазными копями Голконда (239). Однако у Никитина описаны лишь копи Райчуру; о Калике же говорится, что там «базар велми велик» (48). На самом же деле Никитин имел в виду Коилконду, лежавшую на пути к Гулбарге из Каллура.

Установление хронологической канвы дает дополнительные данные для уточнения маршрута. На последний, самый спорный этап путешествия, от Бидара до Дабхола, приходится около 9 месяцев. Более месяца провел Афанасий Никитин в Гулбарге, пять — в Каллуре. На путь от Гулбарги до Дабхола могло уйти около 30 дней («ходят слухом месяц»). Остается полтора-два месяца. Сюда входит пребывание в Коилконде и время в пути от Гулбарги до Каллура и обратно. За это время требовалось покрыть расстояние примерно в 400 км. На путешествие в Кожикоде (25—30 дней морем от Дабхола, по данным Никитина) , как и в Сурат, времени не остается.

А неприступный Виджаянагар? Никитин так образно передает внешний вид города-крепости, что некоторые исследователи высказали уверенность, что русский путешественник побывал здесь. Между тем, описание внутренней части города, производившей такое  сильное впечатление на всех  путешественников, отсутствует, да и свидетелем осады, им описанной, Никитин не был: он находился в это время в Бидаре. Что касается Райчуру, то описание Никитина имеет в  виду не только область  («в Рачюре же родится алмаз»), но и одноименный город, который, как пишет путешественник,  «от Бедеря 30 ковов». Райчуру настолько близко расположен  к Каллуру, где Никитин провел несколько месяцев, что с большой долей вероятности можно полагать, что сведения об алмазах, ценах на них и условиях аренды копей получены из первых рук. Вполне возможно, что в это время путешественник посетил окрестности Виджаянагара и своими глазами видел «дол чюдна места велми».

В порт Дабхол, о котором он был столь наслышан, Никитин пришел в начале 1474 г. Время это устанавливается не только на основе суммирования отдельных переходов. Путешественник пишет, что   покинул Индию во время мусульманского поста, за три месяца до пасхи, которую отметил в Маскате  (49). Такое соотношение подвижных дат двух различных календарей наблюдается в   1474 г., когда пост рамазан начался 20 января, а паеха приходилась на 10 апреля. Период между этими датами в 1472 г., который считался временем отъезда путешественника, не превышает полутора месяцев. Таким образом, как исторические, так и  календарные данные «Хожения за три моря» говорят о пребывании Афанасия Никитина в Индии в 1471— 1474 гг. В январе 1474 г. с началом благоприятной поры для перехода Аравийского моря с востока тава, на которой находился русский путешественник, вышла из порта Дабхол.

1 Марко Поло, с. 183.
2 Самойлов В. Хожение за три моря.— Наша страна, 1938, № 9, с. 35. Ср.: Осипов А. М. и др. Афанасий Никитин и его время. 2-е изд. М.: Учпедгиз, 1956. 
3 Major R. H. India in the fifteenth century being a collection of narratives and voyages to India. London, 1857.
4 Минаев И. П. Старая Индия, с. 30.
5 Ильин А. Подробный атлас всех частей света. СПб., 1882; Воробьев Н. И. Хожение за три моря.— Учен. зап. Казан. гос. пед. ин-та, 1938, вып. 1, с. 112-113.
6 Исторические песни. Л.: Сов. писатель, 1951, с. 73.
7 Махабхарата. Рамайана. М.: Изд-во Худож. лит., 1974, с. 454-456.
8 Котов, с. 54.
9 Чтение ОИДР, 1871, кн. 1, с. 55. 
10 Книга, глаголемая Козьмы Индикоплова. СПб., 1886, сл. 2,
11 Firishta, p. 120.
11 Firishta, p. 120.
12 Минаев И. П. Старая Индия, с. 34, 94. 
13 Марко Поло, с. 208.
14 Кунин К. И. Путешествие Афанасия Никитина, с. 29—30.
15 King J. S. The history of the Bahmani dynasty founded on the Burhan-i Maasir (flanee: Burhan-i Maasir) . London, 1900, p. 103.
16 Никитин Афанасий. Хожение за три моря. М.: Георгафгиз, 1960.
17 Burhan-i Maasir, p. 103, р. 103
18 ПСРЛ, т.VI, с. 357.
19 Цибульский В. В. Современные календари стран Ближнего и Среднего Востока: Синхронистические таблицы и пояснения. М.: Наука, 1964, с. 78-79.
20 Хожение за три моря Афанасия Никитина. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1948, с. 80. (Литературные памятники).
21 Nilakanta Sastri H. A. A history of South India. Oxford, 1955, p. 32, 251; Kemp P. M. Bharat-Rus. Delhi, 1958, p. 11, 14-15; Triveda D. S. Indian chronology. Bombay, 1959, p. 45; Bhat-tacharya S. A. A dictionary of Indian history. Calcutta, 1967, p. 96.
22 Sewell R. A forgotten empier (Vijayanagar). London, 1900, p. 103—106. cm. также: Edwards M. A. A history of India. Bombay, 1961, p. 118
23 Fonseca L N. An historical and archeological sketsh of the Goa. Bombay, 1878, p. 127—129.
24 Sherwani H. K. History of medieval Deccan. Hyderabad, 1973, vol. 1, p. 188.
25 Firishta, p. 120—126; Хожение за три моря Афанасия Никитина. 2-е изд., с. 25—28.
26 Burhan-i Maasir, p. 106.iginal Persian. Calcutta, 1958, vol. II, part 1, p. 120—121 (далее: Firishta).



Реклама