Начало путешествия Афанасия Никитина


 

 

Плавание Афанасия Никитина «на низ Волгою» началось от Твери. Тверские купцы, узнав о московском посольстве в Закавказье, также решили отправиться с ним. Предприятие охотно поддержали епископ тверской Геннадий и воевода Бороздин. «Поидох от Спаса святого златоверхаго и с его милостью, — пишет Никитин, — от государя своего, от великого князя Михаила Борисовича тверскаго и от владыки Генадья тверскаго и Бориса Захарьича» (33): Никитин «с товарищи» на своем судне намеревался дойти до Дербента, а оттуда, переложив товары во вьюки, следовать в Шемаху — столицу ширваншаха Фаррух Ясара.

В середине XV в. Тверь (политически и экономически) была тесно связана с Москвой. Тверское княжество занимало важное транзитное положение между Новгородом и «низовыми» русскими землями. Еще во времена удельной раздробленности лежащая на западной окраине северорусских княжеств и сообщавшаяся по Волге с Востоком Тверь сумела установить обширные торговые контакты.

Тверской князь Борис поддерживал Василия II во время феодальной войны с князьями, выступившими на стороне Дмитрия Шемяки. Фактические правители Твери при малолетнем князе Михаиле — владыка Геннадий, по происхождению московский боярин, и «сильнейший и крепчайший воевода» Борис Захарович Бороздин, отправлявшие Никитина в дорогу, — поддерживали политику Ивана III. Союз Москвы с Тверью скрепляли и династические узы. Междукняжеские договоры устанавливали благоприятный таможенный режим на границах между Москвой и Тверью — пошлины «по старине». Тверская монета по ценности была равна московской, что облегчало торговые отношения.

Роль Твери, Углича и Костромы в 15 веке

Старинный русский город Тверь впервые упомянут в летописи под 1181 г. Город возник на левом берегу Волги, или, как тогда говорили, на луговой стороне. В XIII в. город был перенесен на «нагорную сторону» — правый, высокий берег Волги.

«Город Тверь, при знаменитой реке Волге, или Ра, весьма обширен», — писал итальянец Альберт Кампензе (ок. 1524 г.). В его «Письме» о Русском государстве1 использованы сведения соотечественников, торговавших на Руси. Об обширности города говорит и Сигизмунд Герберштейн, имперский посол, побывавший здесь примерно в те же годы. «На другом берегу, — рассказывает он, — со стороны Москвы, стоит крепость, — напротив которой изливается в Волгу река Тверца. По этой реке я прибыл на судне в Тверь и на другой день поплыл по реке Волге» 2.

Постройки Твери были большей частью деревянными, и до нас дошли лишь немногие их изображения или описания. Город не раз охватывали пожары. Во время одного из них выгорела половина кремля, весь княжеский двор и 20 церквей. Город вновь отстраивался, рос, закладывались новые каменные церкви. Самой крупной постройкой XII в. был соборный храм «Спас златоверхий» (так его называет Никитин). Он простоял до XVII в., уступив затем место првому собору. (Как Псков называли по имени главного храма — постоять за «дом святой Троицы», так и Тверскую землю нередко именовали «домом святого Спаса».) Храм славился росписью стен, мраморным полом, золочеными куполами. На Волге и ее притоках тверичи строили суда, ходившие по многим рекам Руси, а пушкарские мастера отливали пушки. Летопись особо отмечает наличие пушек в войске князя Бориса.

С ростом города многолюдный посад был разделен на четыре части: Загородную, Затмацкую (посад за речкой Тьмакой), Заволжскую и Затверецкую. Отдельные слободы носили названия Рыбачьей, Ямской и др. В Затмацкой части находился «татарский двор». Сюда при князе Борисе приезжали с «камками драгими» и «атласами чюдными» послы из Шавруковой орды, т. е. владений сына Тимура султана Шахруха (1401—1447 гг.). Султан правил в Герате, но практически его владения образовывали два государства. Вторым главным городом был Самарканд, где правил Улугбек, сын Шахруха, знаменитый астроном и ученый. Согласно описанию историка — современника Абдарраззака Самарканди, это были крупные культурные центры Востока.

Родной город Никитина был славен и собственным летописанием, и предприимчивым купечеством. Так что тверитину-купцу Афанасию было у кого поучиться книжной грамоте, познакомиться с историей, узнать о далеких странах, послушать бывалых людей.

Тверские купцы торговали с Литвой, Новгородом, Крымом. С возвышением Москвы тверичи втягивались в круг московской торговли, хотя связи с Крымом поддерживали более через Смоленск, входивший с 1404 г. в состав великого княжества Литовского.

«Как само Московское государство в языке дипломатических документов состояло из отдельных земель, так и общая масса купечества делилась на гостей Московской, Тверской, Новгородской и Псковской земель»3. В актах конца XV — начала XVI в. часто упоминаются тверичи. Однако из этого нельзя, конечно, заключить, что они преобладали в южной торговле, ибо при имени купца в документах нередко нет никаких пояснений. Тем не менее такие данные в какой-то мере отражают торговое значение города, подтверждаемое и другими источниками.

Никитин и его спутники ступили на борт корабля не ранее апреля, когда в верховьях Волги обычно вскрывается лед. Путь от Твери пролег через Калязин, Углич и Кострому на Нижний Новгород. Здесь должна была произойти встреча с послом Ивана III Василием Папиным, вы-» ехавшим в Шемаху из Москвы.

Первые остановки на Волге корабль тверичей сделал в небольших городах — Калязине и Угличе. В Калязине Никитин посетил новый Троицкий монастырь, где встретился с известным в то время Макарием, основателем монастыря. Кроме встречи «у игумна Макария и у святыя братья», Никитин, упоминает церковь Бориса и Глеба, весьма почитавшихся на Руси, особенно как покровителей ремесленников-кожевенников. День этих святых отмечали 2 мая, что, возможно, указывает на время, когда Никитин находился в Калязине. Это отвечает предположению, что тверичи вышли с началом навигации. С развитием пути от Москвы через Дмитров на верховья Волги значение Калязина возросло. В Дмитрове товары из Москвы перегружали с лодок на большие речные суда, чтобы везти их как на север, вплоть до Печоры, так и «вниз Волгою».

Полагали, что в Угличе — центре бывшего удельного княжества — Никитин не останавливался, однако если в Троицком списке «Хожения» лишь упоминается Углич, то более развернутый летописный текст не оставляет никаких сомнений относительно захода тверского корабля: «И с Колязина поидох на Углеч, с Углеча отпустили мя доброволно и оттуда поидох, с Углеча, и приехал есми на Кострому» (33). В Угличе живо помнили пребывание здесь ослепленного во время междоусобной войны отца Ивана III, Василия Темного. Рассказывали, как люди князя Дмитрия, прозванного Шемякой, двоюродного брата великого князя, захватили его хитростью. Василий укрылся в Троице-Сергиевом монастыре, разместил там гарнизон и повсюду расставил стражу. Шемяка под видом купеческого обоза послал к монастырю вооруженных воинов с князем Можайским. Обоз расположился на ночлег около стражи. Глухой ночью воины внезапно выскочили из крытых саней н напали на караульных. Василий был захвачен, ослеплен и сослан в Углич вместе с женой. События этой кровавой феодальной войны были хорошо известны и в Твери, поскольку тверские воеводы Бороздины — Борис Захарович и его брат Семен, посланные князем Борисом, оказали активную помощь в возвращении Василия II в Москву в качестве великого князя. Князь не остался в долгу: навечно прикрепил крестьян к земле в угличских монастырских селах.

Впрочем, Углич был известен не только как место великокняжеской ссылки. К северу от города, в районе Холопьего города, устраивалась ярмарка, по словам Герберштейна наиболее посещаемая во всем владении московского великого князя. Сюда, кроме шведских, литовских и русских купцов, собирались купцы и из восточных стран. Кострома и   Нижний Новгород, расположенные  на оживленном водном пути, были важными политическими и торговыми центрами. «Город с крепостью» называет Герберштейн Кострому. В лихую годину татарских нашествий здесь собирали рати московские князья: Дмитрий Донской для изгнания преемника хана Мамая — Тахтамыша, прорвавшегося в  1382 г. к Москве, Василий Дмитриевич в 1409 г.— при вторжении Едигея.

Значение Костромы усиливалось связями с Двинской и Печорской землями. Двинские купцы были освобождены от подсудности местным  властям  в Устюге  Великом, Вологде и Костроме. Условия Двинской грамоты напоминают не только о привилегиях, но и о такой характерной черте средневековой регламентации, как ограничение торговли определенными пунктами. «Торговати им, всем,— читаем в уставной Белозерской Грамоте 1488 г. о приезжих,— на  Белоозере в  городе житом и всяким товаром, а за озеро им всем торговати не ездити...»4. Только белозерским посадским людям разрешено было за озеро ездить и торговать «по старине». Разрешение торговать в строго определенных местах, «а не по селам и не по деревням» хорошо мотивирует одна более  поздняя  грамота:   чтобы «в том нашей пошлине истери не было» 5.

Так средневековая регламентация сдерживала развитие экономических связей между феодальным городом и деревней.

На Печору и Пермь, конкурируя с новгородцами, шли «ватажки» великокняжеских промышленников добывать драгоценные меха да кречетов для княжей охоты. С севера по р. Костроме шла соль из Солигалича, а с р. Шексны — «красна рыба — золото перо»: белуга, севрюга, осетр, стерлядь, белорыбица. Через Кострому и Солигалич вела также кратчайшая дорога к Вятке, но она была трудна и опасна, поэтому купцы предпочитали кружной путь через Вологду и Устюг Великий.

Обживали русские люди берега великой реки, росли города-крепости, давая защиту ремесленному люду, тянулись от города к городу караваны судов в летнюю пору и ранные обозы зимой, сплачивались недавно раздробленные ;русские земли. Во времена Куликовской битвы волжский Гпуть был разрезан владениями не одного княжества. Теперь, за редким исключением, путь этот до самого Нижнего Новгорода входил в состав единого государства.

«С Углеча на Кострому»,— говорил Никитин о пути корабля тверичей. Ярославль, крупный приволжский город, центр княжества, Никитиным не назван. Это вызывало удивление исследователей: почему корабль тверичей прошел мимо? Однако тому есть объяснение. Ярославское княжество не было, как считалось, присоединено к Московскому в 1463 г., т. е. непосредственно перед путешествием Никитина. В великокняжеских документах Ярославская земля упоминается лишь с 1475 г.

Расположенная на левом, низком берегу Волги Кострома в 1416 г. была обнесена крепкими стенами и окружена рвом. Далеко с реки видно было каменное здание городского собора.

Обстоятельства визита в Кострому вызвали немало толков среди историков. Здесь Афанасий Никитин побывал у князя Александра, московского наместника, и был пропущен через территорию великого княжества Московского. В самом деле, согласно Троицкому списку «Хожения», Никитин пришел «ко князю Александру с ыною грамотаю. И князь велики отпустил мя всея Руси доброволно» (11). Слова «всея Руси» в более позднем списке XVII в. помещены, казалось бы, на свое место: «...и князь великий всея России отпустил мя доброволно» (53). Однако почему речь идет об Иване III? В Костроме его не было, это мы знаем вполне определенно, коль скоро великокняжеский летописный свод 1485 г. фиксирует каждое передвижение князя. Поэтому напрашивался вывод — согласие на проезд дано наместником от имени великого князя. Значит, чтобы проехать в чужие страны через Московское княжество, тверской грамоты было недостаточно, она послужила лишь основанием для выдачи новой грамоты и та, которую привез Никитин, поэтому названа «ыной»? Однако в летописном варианте записок Никитина это место выглядит иначе.

«Приехал есми на Кострому ко князю Александру с иною грамотою великого князя. И отпустили меня добровольно» (33). Выходит, у Никитина уже была проезжая грамота, выданная от имени Ивана III, так что наместнику в Костроме, как и в Нижнем Новгороде, оставалось лишь беспрепятственно пропустить тверское судно.

Древнейшие сведения о грамотах купцам, едущим в чужие страны, содержатся в договоре 944 г. с Византией. До этого русские купцы предъявляли серебряные печати, а послы — золотые. Грамота удостоверяла, что купец идет от князя, и указывала число кораблей. Более поздние грамоты содержали имя купца и перечень товаров. Согласно Уложению 1649 г., проезжие грамоты в иные государства выдавались в Москве и городовыми воеводами, сменившими наместников. «А буде кому случится,— гласит VI глава,— ехать из Московского государства для торгового промысла или инаго какого своего дела в иное государство, с Московским государством мирное, и тому на Москве бить челом государю, а в городах воеводам о проезжей грамоте, а без проезжей грамоты не ездить; а в городах воеводам давать им проезжие грамоты без всякого задержания» 6.

Грамоты в отличие от книг писали на отдельном листе, и письмо, как правило, наносили с одной стороны; рукопись сворачивали в трубочку текстом внутрь и нривеши-> вали печать. С такой грамотой и появился Афанасий Никитин перед наместником Костромы. Но чью же грамоту держал Никитин, явившись к наместнику? При сопоставлении обеих редакций «Хожения» Никитина возникают и другие вопросы: был ли титул Ивана III упомянут в рукописи самим автором, но опущен в летописном тексте (в ряде случаев Троицкая редакция полнее летописной), а если это позднейшая вставка, то не позволит ли она уточнить время возникновения Троицкого списка, самого старшего из сохранившихся? По филиграням бумажных листов эта часть Троицкого сборника относится к концу XV в.

Принято считать, что титул «великий князь всея Руси» был принят Иваном III после присоединения Твери в 1485 г. Поэтому многие акты этого времени датируют «ранее 1485 г.» и «после 1485 г.». В таком случае Троицкий список «Хожения» возник не ранее этого года. Однако, обращаясь к договорным и жалованным грамотам, а также дипломатической переписке, мы видим, как постепенно, еще до названной даты, входил в употребление новый великокняжеский титул.

Видный русский историк В. О. Ключевский полагал, что в международных сношениях Руси титул впервые упомянут в договоре 1494 г. с княжеством Литовским. Однако титул этот употреблен уже в грамоте турецкому султану Баязиду II в 1492 г., а в жалованных грамотах монастырям и переписке с русскими послами — в 70-е годы XV в. На монетах же титул «государь всея Руси» появился значительно раньше. Если его употребил Никитин до 1475 г., то, быть может, перед нами одно из самых ранних упоминаний титула в письменном источнике?

Как бы там ни было, можно сказать твердо: в тетрадях Никитина этого титула не было и не потому, что он еще не Вошел в широкий обиход, а потому что имелся в виду другой великий князь: «поидох ... от государя своего, от великого князя   Михаила Борисовича  Тверскаго». Иван III упомянут Никитиным далее в связи с посольством Василия Папина, который был отправлен «от великого князя Ивана» (в Архивском списке—«Иоанна»). Следовательно, Никитин обратился к наместнику Костромы, придя к нему с «иною грамотою», выданной в Твери. Редактор Троицкого списка не только, не поняв автора, изменил ситуацию, введя Ивана III вместо Михаила Борисовича, он удалил и слова «от государя своего». Такого рода правка показывает, что составитель утверждал «единодержавие» Ивана III, а не просто опустил ряд «тверских деталей». Значит, сама Троицкая редакция возникла под свежим впечатлением присоединения Твери.

После Костромы до самого Нижнего Новгорода Никитин называет лишь Плес, небольшой и сравнительно молодой городок, возникший в 1409 г. («И на Плесо приехал есми добровольно»).

Достигнув Нижнего Новгорода, Афанасий Никитин явился к наместнику Михаилу Киселеву и пошленнику Ивану Сараеву. Все формальности были соблюдены («пропустили доброволно»), и корабль тверичей мог бы продолжать свой путь, да пришлось на две недели стать в Нижнем Новгороде. Дело в том, что московское посольство во главе с Василием Папиным уже миновало Нижний. То ли Папин выехал раньше намеченного, то ли Хасан-бек, возвращавшийся из Москвы, задержался, но Никитину со спутниками пришлось ждать ширванское посольство. «А Василей  Папин,— говорится в  летописной  редакции «Хожения», - проехал мимо город дв недели, и яз ждал в Новегороде в Нижнем две недели почсла Тарского ширваншина Асанбега» (33-34).

Практика отправления купеческого каравана за рубеж вместе с посольством была обычной. Купцам это обеспечивало большую безопасность, а также давало возможность провезти часть товаров беспошлинно под видом посольского имущества, что, впрочем, не раз приводило к конфликтам. Да и посол извлекал некоторые выгоды, принимая купца под свое покровительство. Расспросы торговых людей служили важным источником информации.

Иностранным купцам, за отдельными исключениями, торговать можно было только в определенных городах. «Когда же отправляются в Московию, посланник и полномочные послы, - писал Герберштейн, дважды побывавший в Москве в качестве посла, - тогда все купцы, откуда бы они ни были, если только они приняты под их защиту и покровительство, могут свободно и беспошлинно ехать в Москву, это и вошло у них в обычай» 7

Возникает вопрос: мог ли любой русский купец присоединиться к посольству? Известны случаи, когда послам было разрешено взять только тех торговых людей, которых отпустил с ними великий князь, и  запрещено брать тех, которые захотят пристать по дороге. Это напоминает только что приведенные слова Герберштейна: «...если только они приняты под их защиту и покровительство...». С Хасан-беком ехали московские купцы, а также купцы, возможно приехавшие с тем же посольством и возвращавшиеся теперь из Москвы. Никитин называет их «тезики», т. е. употребляет наименование, которое прилагалось и к среднеазиатским (отсюда в комментариях «Хожения» - таджикские купцы), и к персидским купцам. Скорее это были персидские торговцы, возвращавшиеся через Ширван, с которым они поддерживали тесные связи. Позднее в русских документах тезиками называли частных купцов, приезжавших из Персии, в отличие от тех, кто торговал шахской «казной».

Тверские купцы, как видно  из записок Афанасия Никитина, ожидали встретить в Нижнем Новгороде   посла  Ивана III. Следовательно, они были осведомлены не только о возвращении Хасан-бека, вероятно уже проезжавшего через Нижний Новгород в Москву, но и о сроках отправления ответного посольства. Проезжая грамота дала основание для присоединения к посольскому каравану. Нижний Новгород, где Никитин и его спутники провели две недели, был самой восточной из пограничных крепостей Русского государства. Сюда из Москвы  посылали «заставы» для отражения набегов; здесь не раз соединяясь конные и судовые рати для движения на Казань.

Современники говорят о Нижнем Новгороде как об обширном деревянном городе. Каменный кремль,   который можно видеть в наши дни, был построен позже, при Василии III. Он стал четвертой мощной крепостью после завершения работ по укреплению  Москвы,  реконструкции кремля в   Новгороде и  строительства  Ивангорода  на  р. Нарове. Есть, впрочем, свидетельства XIV в. о работах по сооружению каменной крепости в Нижнем. В 1368 г., вогласно летописи, князь Борис Константинович «повеле копать, где быть каменной городовой стене и башням», а в 1374 г. при князе Дмитрии Константиновиче, который рариказал строить каменную стену, «зачаты делать» Дмитриевские ворота.

До присоединения к Москве в 1451 г. город был столицей Нижегородского княжества. Здесь была составлена знаменитая Лаврентьевская летопись, древнейшая рукопись из дошедших до нас русских хроник. Сохранилось ^изображение каменной церкви Благовещенского монастыря, а также резные камни от стоявшего во времена Никитина Спасского собора. Собор, как полагают, расписывал замечательный живописец Феофан Грек.

Нижегородские земли славились высокими сборами меда и воска. Неподалеку от города стояли окруженные многочисленными постройками солеварни, которые не раз подвергались набегам из-за Волги. «Здесь предел христианской религии с этой стороны»,—добавлял для иностранного читателя Герберштейн в своей книге о Русском государстве. Город вел большую торговлю. Сюда приезжали восточные купцы из Казанского и Астраханского ханств, Золотой орды, Средней Азии, Кавказа, Персии.

Никитин, естественно, не рассказывает об условиях жизни приезжего в чужой город купца, но это известно по другим источникам. Торговые склады соседствовали с собственно гостиницей. В каждом «амбаре» для приезжающих было две «избы», соединенные с сенями. С помещения в целом в неделю «за тепло и за стрепню, и за соль, и за капусту, и за скатерь, и за квас, и за утиральники» взималась плата в 4 денги. Это было недешево. Оброк с лавки городского жителя не превышал полтины, а иногда и всего 20 денег в год. Городским жителям принимать приезжих с товарами запрещалось. Распоряжение это выполнялось плохо, и не раз посадские жаловались, что приезжие «мимо гостиных дворов от себя врозь всяким людям продавали...». Охраняя интересы казны и верхушки местного купечества, Уложение 1649 г. закрепляло гостиное право, господствующее в средние века, запрещая приезжим «городовым всяким торговым и тягловым людям» иные формы торговли: «И тем людям впредь с товары своими приезжати на гостии двор и торговати на гостине дворе, а в рядех лавок не наймовати».

Гостиное право требовало уплаты сборов, от которых местные жители были освобождены, или уплаты их в повышенном размере (сборы проездные, рыночные, приврат-ные). За исключением ярмарок и рыночных дней, приезжий не мог продавать товар в розницу. Приезжему запрещалось торговать с другим приезжим купцом: он обязан был предварительно предложить товар жителям города.

С прибытием Хасан-бека (в Нижний Новгород из Москвы плыли по Оке и Клязьме) Афанасий Никитин и тверские купцы присоединились к послу, и караван из двух судов — посольского и купеческого — двинулся к Астрахани.

Никитин весьма лаконично описывает эту часть своего пути. «И поехали есмя с ним на низ Волгою»,— читаем мы в Троицком списке «Хожения».— И Казань, и Орду, и Услан, и Сарай, и Берекезаны проехали есмя добровольно». В летописном тексте Услан и Берекезаны опущены, зато есть примечательная фраза, отсутствующая в Троицкой редакции: «И Казань есмя проехали добровольно, не видали никого» (34).

Расположенная на высокой горе, Казань была хорошо видна со стороны Волги. Под городом протекала р. Казанка. Над городом подымались очень высокие минареты мечетей и ханский дворец.

На первый взгляд, все выглядит спокойно, и, если не знать времени путешествия, можно подумать, что караван Хасан-бека и русских купцов просто не останавливался около столицы ханства. «Мимо Казани караван пробрался благополучно,— писал К. И. Кунин, комментируя «Хожение».— В середине XV в.  между  быстро  возвышавшейся сквой и терявшей свое былое значение Казанью установилось перемирие, базировавшееся на временном равновесие сил»8. С такой характеристикой согласиться можно, если относить путешествие к 1466 г. Но мы уже знаем, что действие происходит двумя годами позже, после походов Казань ратей Ивана III в 1467—1468 гг. Следовательно, слов Никитина ясно, что посольство и ехавшие с ним купцы ждали нападения.

Сношения через ханства, закрывавшие Руси выход к аспийскому морю, и через Крымское ханство, отрезавшее выход к Черному морю, были подвержены влиянию двух тенденций. Ханства, лежащие на важных международных путях, были заинтересованы в расширении товарооборота, Нуждались в привозных изделиях и   сбыте собственных роизведений, а   ханская казна   пополнялась торговыми Сборами. Развитие торговых путей способствовало ослаблению политических противоречий. Изменение же политического курса нередко вело к санкциям, препятствующим торговым отношениям, что еще более накаляло обстановку.

Пошлины при пересечении границы Крымского Ханства

При проезде через территорию Крымского ханства пошлиины формально не брали, а хану и правителю Перекопа требовалось поднести «проводное». Об этих пошлинах «из старины» дает представление  доклад  московских  купцов 1500 г.: «...а со всего каравана хозяин несет царю поминок — камку, куфтерь кафинскую да зуфь,   да   ковер, да тясьму, а князю несет то же; а не уговоряся с проводником приедет в Орду, ино с него возьмут со всего каравана тысячу алтын» 9. В Кафе с русских купцов взимали 5%  от стоимости товаров. Когда в 1492 г. по приказу Ивана III г был задержан отъезд московских купцов в Крым, кафинские власти оценили убыток для себя в 160 тыс. алтын, т. е. 4800 руб.

Постоянство сношений и заинтересованность местных властей в их поддержании не ограждали караваны от ограбления. Грабили купцов и «в поле», и на реках, и на перевозах и переволоках. Так, при нападении на шедших «полем» к Азову русских купцов было захвачено товаров на 1500 руб., на Дону, на Усть-Воронеже — на 1080 руб. Грамота, составленная в связи с ограблением каравана на Таванском перевозе, называет сумму потерь товаров на 2455 руб. и 4 гривны. Нападали и на посольские караваны. У купцов, шедших степью с князем Кубенским, посланным в Крым, было захвачено товаров на 3325 руб., а у шедших с послом Кутузовым — на 1413 руб. Названные суммы потерь позволяют предположить суммы товарооборота русских купцов в конце XV — начале XVI в.

«Старые» казанские посольские книги в отличие от крымских дел не сохранились, однако из других источников, в том числе из свидетельств иностранцев, видно, что волжский путь использовался достаточно широко. В Астрахань в летнюю пору русские суда шли за солью и рыбой. Купцы Поволжья вместе с золотоордынскими посольствами ходили в Москву, а русские купцы с посланцами великого князя отправлялись в Орду. Ордынские посольства в Москву обычно бывали многолюдны, но, вероятно, самым большим было посольство от Ахмед-хана летом 1474 г., когда в Москву приехало свыше тысячи торговцев с товарами и было пригнано на продажу 40 тыс. коней.

Тем не менее ехавшие через территорию Золотой Орды все время находились под угрозой нападения. Венецианский дипломат Амброджо Контарини, следовавший из Персии в Москву вместе с русским и астраханским посольствами летом 1476 г., рассказывает, что их караван насчитывал 300 человек и вел с собой 200 запасных лошадей. Каждую ночь, пока они ехали степью от Астрахани, они ограждали караван повозками, устанавливая их четырехугольником, и выставляли караулы. Особо опасным считалось место, где Волга ближе всего подходит к Дону, знаменитый Переволок, от которого примерно в трех-пяти днях пути лежала столица Золотой орды. Засевшим на Переволоке в засаду было легко напасть как на тех, кто плыл Волгой в Астрахань, так и на тех, кто по Дону плыл в Азов и Кафу. Здесь был захвачен один из богатейших московских купцов Копыл, ехавший с товарами в Азов.

Как ни скромен был караван Хасан-бека и русских купцов, состоящий из двух судов, здесь было чем поживиться. Посол вез кречетов в дар от Ивана III ширванша-ху. «А ехал с кречаты от великого князя Ивана,— пишет Никитин,—а кречетов у него девяносто» (34). Всадника с ловчей птицей можно видеть на московских монетах, на новгородских печатях. Соколиная охота была придворной потехой, а лов охотничьих птиц контролировали князья и бояре. Кража сокола из перемета каралась по Русской Правде, как угон княжеского коня или морской ладьи.

Соколов вывозили  в Европу,  в   Константинополь,  в Крым, в Персию, в Среднюю Азию. Охотничьи птицы с севера считались желанным подарком для восточных владетелей, предававшихся охоте со специально обученными соколами, кречетами, ястребами. На персидских и индийских миниатюрах мы видим   представителей мусульманской знати, мужчин и женщин с ловчей птицей на руке. Каждый крупный феодал, подражая двору, держал сокольничего — начальника охоты.

Из Пермского края кречетов, самых крупных из соколов, везли в повозках. На юг везли их чаще на судах, но нередко привезенный в Крым кречет умирал «с дорожной истомы». Известен случай, когда специальный кречатник за тысячи верст спешно вез замену заболевшей в пути ловчей птице. Обычно везли охотничьих птиц небольшим числом, например, «десять  кречетов  да ястреб   белый», а при них три кречатника. Так что 90 таких птиц — дар совершенно исключительный. Посольские   документы рассказывают и о рационе «государевых птиц». Корму в пути положено было на кречета «по гнезду голубей или по куряти». Брали корм в городах — «имали бестя у посадских людей или у кого пригоже», а льду — «сколько надобно». Перед выходом в море брали живой корм про запас «счетчи на месяц» или на два. Сохранилась инструкция посольству, следовавшему Волжско-Каспийским  путем,   которая предусматривала случай перехвата посольства неприятелем. Предписано было посольские бумаги, «изготовя с камнем, тайно, безав крепко во что, да вкинути в воду, чтоб никому неприметно не было», подарки назвать «своею рухлядью, что везут на продажу», а про кречетов сказать, что купец «покупал собою, дорогою ценою, у охочих бояр и у боярских детей; а нарядные клобучки и обножи, и сильца в воду вкинути, а будет мочно, и лутчие кречаты порозпущать...» 10.

Путь Афанасия Никитина через Золотую орду и Астраханское Ханство

Прежде чем выйти в Каспийское море, Никитину и его спутникам предстояло еще пройти через территорию Золотой орды и Астраханского ханства. Путь от Москвы до Астрахани занимал до трех месяцев, примерно столько же времени, сколько до Крыма; от Казани — около месяца. Купец Федот Котов, выехавший 6 мая 1623 г. из Москвы с «государевой казной», прибыл в Астрахань 8 августа. Английский посланник Антон Дженкинсон, выехавший 23 апреля 1558 г. из Москвы, был в Казани 13 июня, а 14 июля прибыл в Астрахань. Осенью навигация на реке обычно заканчивалась. Известен случай, когда посольский корабль вмерз в лед в низовьях Волги в сентябре. Так что при следовании на судах выезжать из Москвы нужно было не позднее июня, как, например, в 1629 г. выехало русское посольство Плещеева и Талызина. Если Никитин отплыл из Твери в апреле, две недели провел в Нижнем Новгороде, то в районе Астрахани он появился в самый разгар лета.

Дипломаты и путешественники, приезжавшие на Русь в XIII—XV вв., часто описывали внешний вид, обычаи, верования кочевников Приволжья. Однако места прикаспийские представлялись в средневековой Европе смутно. Люди, в Астрахани не бывшие, спорили, расположена ли она на самом берегу Каспийского моря или поодаль и откуда берутся несметные запасы соли. Некоторые полагали, что жители добывают ее из моря. Сказочные богатства двух крупнейших самосадочных озер Эльтон и Баскунчак породили легенду о двух горах, сверкающих, как хрусталь. Стоят эти горы под Астраханью. Они способны прокормить солью чуть не весь свет, и чем больше их рубят, тем выше они растут...

Те немногие строки, которые передают этот отрезок пути, вплоть до Астрахани, представляют собой простой перечень пройденных пунктов. Причем не ясно, останавливался ли караван в местах, упомянутых Афанасием Никитиным после Казани. Однако два из них — Орда и Сарай — требуют некоторых пояснений.

Название «орда» (тюрк, «орду») означало собственно ставку какого-либо восточного владетеля, кочевавшего со всеми своими людьми. Афанасий Никитин употребляет это слово и позднее, имея в виду ставки ширваншаха Фаррух Ясара, а также шаха Персии Узуна Хасана, которого он посетил. На Руси название это применялось к восточным и южным соседям. Выражение «ходить в Орду» мы встречаем в актах и дипломатической переписке как по отношению к Золотой и Ногайской орде, так и Крымскому ханству. «Вернулся из Орды»,—записал летописец о Василии Панине, побывавшем в Ширване. У Никитина, очевидно, речь идет о летней стоянке золотоордынского Ахмед-хана, что косвенно указывает на время года.

Сарай, надо полагать Новый Сарай, или Сарай Берке, располагался на р. Ахтубе, куда при хане Узбеке была перенесена столица Золотой орды. Русский купец Федот Котов называет так и сам город:  «...тут по той реки, по Ахтубе, стоит Золотая орда. Царский двор и платы, и дворы и мечети —все каменные...»11. В летописях такого  названия не встречается, но оно есть в «Книге Большому чертежу», законченной в годы, к которым относится поездка Котова12.

Город процветал до нашествия Тимура. Караванные пути связывали его со Средней Азией, Индией и Персией. Русские купцы привозили кожи, полотно, деревянную посуду, уздечки, ножи и другие изделия русского ремесла, а вывозили краски, доставленные из Персии, восточные ткани и другие товары. Из Золотой орды табунами перегоняли лошадей в Индию через Персию и в русские земли. Купцы, приезжающие сюда из многих стран, жили в отведенных им кварталах. Ибн Батута называет среди них русских и византийцев, добавляя «там и базары их»13. Были здесь купцы из «обоих Ираков» (Ирака Арабского и Ирака Аджми в Персии), из Египта, Сирии и других мест. Город был тесно застроен, без садов, с рынками, банями, мечетями. Дворец служил зимней резиденцией хана. Мухаммед ибн Батута, арабский путешественник и писатель, побывавший здесь на пути из Крыма в Индию, видел Сарай в 1333 г.

Войска Тимура в 1395 г. опустошили город. В XV в. Сарай Берке отчасти восстановил свое торговое значение, и сюда вновь стали приезжать купцы из Руси и Персии, а также различных областей Средней Азии и. Однако общее ослабление Золотой орды и подрыв торговли Сарая побудил русских купцов расширять свои торговые операции в сторону Азербайджана и Персии. Русские появляются в Дербенте, Шемахе и крупнейшем центре караванной торговли — Тебризе. Ведущая роль посредника в торговле Русского государства с прикаспийскими странами стала переходить к Астрахани — центру нового ханства, в 1459— 1460 гг. отделившегося от Золотой орды.

Крепость старой Астрахани, до взятия ее войсками Ивана IV, находилась на правом берегу Волги. Богатый город, большой татарский рынок — такой предстает Астрахань в начале XVI в., после падения Золотой орды. Такой она была и до нашествия Тимура. Как и Сарай, Астрахань поддерживала связи с Азовом, до которого было семь-восемь дней караванного пути. И ежегодно только из Венеции в Азов посылали шесть-семь больших кораблей, чтобы забрать пряности и шелк, поступавший через Астрахань 15. От Азова корабли шли к Сурожу, 12 дней караванного пути отделяли Азов от Шемахи. Так в тугой узел завязывались транзитные пути Черного и Каспийского морей. Тимур перерубил этот узел, что привело к падению торговой роли Сарая, Астрахани, Сурожа и Азова. В Северном Причерноморье возросло значение Кафы, а Астрахань стала ориентироваться на торговлю с Русью.

Переход от Астрахани до открытого моря по многочисленным протокам устья Волги был во многих местах затруднеп и занимал несколько дней. Федот Котов рассказывает, что в устье Волги и под Астрахань бусы, как русские люди называли торговые суда, приходившие из Персии, «не ходят, стоят на море, с устья едва видеть. А товары возят з бус в Астрахань и из Астрахани сандалы и павоски, и отьтут ходят за море на бусах» 16. Сандалы, о которых пишет Котов,— одномачтовые суда, ходившие и вдоль каспийских берегов. Название «павоски» часто встречается в летописях и актах, применительно к речным судам; Котов переносит его на местные лодки.

Под Астраханью караван Хасан-бека и русских купцов подвергся нападению султана Касима, второго по времени правления хана из местной ветви династии Джучидов.

«И въехали есмя в Бузан»,—начинает Афанасий Никитин рассказ о бедствиях, обрушившихся на караван перед самым выходом в Каспийское море. Значит, посольство, опасаясь враждебных действий, решило обойти Астрахань по Бузани, в низовьях Волги, у Красного Яра, впадающей в Ахтубу. Река служила естественной границей с большой Ногайской ордой. Вероятно, этим обходным путем следовал Василий Папин, которому беспрепятственно удалось выйти в море. Во всяком случае нападающие предусмотрели возможность такого обхода — на Бузани караван Хасан-бека ждали дозорные султана Касима. «И сказали нам лживые вести: Каисым салтан стережет гостей в Бузани» (34). В первый момент появление трех всадников показалось счастливым случаем, благодаря которому караван сможет благополучно миновать засаду. Поэтому посол Хасан-бек распорядился выдать вестникам «по однорядке и по полотну». Кафтан-однорядка, пошитый пз европейского сукна, постоянно встречается среди купеческих товаров, вывозимых через Русь на Восток; в Крыму однорядку брали и как таможенную пошлину. Вестники взялись провести караван иным путем — мимо Астрахани, т. е. там, где как раз и засели ханские люди. Ложные вести стоили едущим имущества, а иным — свободы и жизни.

Сцена нападения в Троицком списке «Хожения» изложена смутно («Азьтархань по месяцу ночи парусом»), зато летописный текст отчетливо рисует драматическую картину ночного боя. Ярко светила луна, ветер был попутным, и суда споро скользили мимо спящего, как казалось, города. Зато стоявшим в засаде корабли были видны, как на ладони. «Поехали есмя мимо Хазтарахан,— пишет Никитин.— А месяц светит, и царь нас видел, и татарове к нам кликали: "качма — не бегайте!" А мы того не слыхали ничего. А бежали есмя парусом» (34).

Началась погоня. Вероятно, часть преследователей была на судах, остальные скакали с обеих сторон по берегам, гикая и стреляя из луков. «По нашим грехам,— вздыхает рассказчик,— царь послал за нами всю свою орду. Ини нас постигли на Богуне и учали нас стреляти, у нас застрелили человека, а у них дву... застрелили» (34).

Схватка под Астраханью заставляет нас вернуться к вопросу о составе каравана Хасан-бека и русских купцов. Первоначально из записок Никитина мы узнаем лишь то, что Хасан-бек вез 90 кречетов в дар ширваншаху от Ивана III. О купцах, сопровождавших посла из Москвы, говорится позднее; сколько же судов вместе пошло от Нижнего Новгорода, Никитин не фиксирует.

Дорогие ловчие птицы да купцы с товарами привлекли султана Касима, который в разных местах расставил своих людей для встречи «гостей». Обычно в летнее время астраханские ханы откочевывали к берегам Черного моря. Возможно, известие о необычном караване, следующем к устью Волги, побудило хана вернуться ранее обычного. Во всяком случае оно опередило караван.

Что касается числа судов, входивших в караван, и их дальнейшей судьбы, то сведения, содержащиеся в записках Никитина, получили различное толкование комментаторов. Одни исходят из того, что судов было два, одно принадлежало послу, другое — тверским купцам. Далее мнения расходятся: то ли оба судна были разграблены, то ли отобраны, так что потерпевшим пришлось приобрести новые суда. Согласно другой версии, тверичи на свои средства снарядили два судна, которые и пострадали под Аст- раханью; корабль же посла благополучно миновал засаду.

Действительно, фраза «и пошли есмя к Дербенти две-ма суды: в одном судне посол Асамбег да тезики, да русаков нас 10 головами; а в другом судне 6 москвич да 6 тверич» (34) как бы говорит, что до Астрахани состав каравана был иным. Так ли это?

Сличение обеих редакций записок Никитина показывает, что нападение под Астраханью описано в них по-разному. Обе редакции сообщают, что перед тем, как пройти город, Афанасий Никитин перешел на посольский корабль («И яз свое судно покинул да полез есми на судно на послово и с товарищи своими») и что после ограбления кораблей потерпевшим не разрешили вернуться, чтобы они не известили русские власти о случившемся («вверх нас не пропустили вести деля»).

Далее в летописной редакции «Хожения» сказано, что «судно наше стало на езу, и они нас взяли да того часу разграбили, а моя была мелкая рухлядь вся в меншем судне» (34). Выходит, корабль посла, на котором находился Никитин, застрял у заграждения для рыбной ловли и был разграблен («нас взяли»), тогда как товары Никитина, находившиеся на другом судне, разграблены не были. Последующий текст не только не проясняет обстановку, но и еще более затрудняет понимание: «В большом судне есмя дошли до моря, ино стало на усть Волги на мели, а они нас туто взяли, да судно есмя взад велели тянутй вверх по езу» (в Троицком списке точнее — «до езу»). Значит, посольское судно, уже ограбленное, но отпущенное, застряло на одной из мелей в извилистом устье и было захвачено вторично? Причем теперь и второе судно также было разграблено: «И тут судно наше меншее пограбили и четыре головы взяли рускые, а нас отпустили голыми головами за море» (34).

Разгадку дает обращение к Троицкому списку «Хожения» Никитина. После сообщения о перестрелке, содержащемся и в летописном тексте, читаем: «И судно наше меншее стало на езу, и оны его взяли часа того да разграбили, а моя рухлядь вся в меншем судне». Значит, первым пострадало меньшее, тверское («наше») судно, где находились и товары Никитина; посольский корабль после перестрелки пробился. Далее сообщения обеих редакций совпадают: посольский корабль сел на мель, и преследователи заставили потерпевших тянуть его вверх по реке до того места, где было задержано первое судно. «И тут судно наше болшее взяли, и 4 головы взяли русскые...». Теперь понятно, какое судно было ограблено на этот раз и с какого корабля взяли пленных. Это было судно посла Хасан-бека. Слово «взяли» говорит об ограблении, а не о том,'что сами суда были отобраны: «...и оны его взяли часа того и розграбили...». Фраза же о том, что в море вышли на двух судах, уточняет, как разместились московские, тверские и прочие купцы, после того как они лишились большей части своих товаров.

Попытаемся восстановить место нападений под Астраханью. «Ез», о котором пишет Никитин, находился, вероятно, там, где позднее разместились рыбные тони астраханского монастыря. Речные берега тут пологи, по правому берегу протянулись песчаные и бесплодные равнины, на левом — отмели с зарослями камыша. К этому-то рыболовному заколу («учуг», как называли его местные жители) потерпевшим пришлось тащить бичевой корабль против весьма быстрого здесь течения. Путешественники не раз отмечали изменение уровня Волги в устье после того, как вода прибывала в июне, наблюдая резкое понижение к концу июля, т. е. в то время, когда там, по-видимому, и находился Никитин. До выхода в открытое море добирались дня четыре, а при низкой воде и ветре — целую неделю.

Никитин не перечисляет товары, которые везли его спутники, но по упоминанию об однорядке и полотне мы можем догадаться, что состав товаров был типичен для торговли Руси с Востоком. У Никитина была «мелкая рухлядь». Термин этот мы также встречаем в перечнях товаров, которые русские купцы везли в Крым. «У Михаля у толмача у белочника взяли рухляди: шуб бельих и однорядок лунских и новогонских, и горностаев и мелкие рухляди...» ".

Вместе с тем летописный текст записок Никитина сохранил деталь, опущенную в Троицком списке: на меньшем судне, где разместились 12 купцов, находились и запасы продовольствия: «да коровы, да корм наш»., По рассказу Олеария, посольство, которое он сопровождал в Персию в 1636 г., перед выходом в море взяло 20 быков, несколько бочек соленой рыбы и 200 судаков «толщиною в локоть». Что не все было отобрано при нападении па караван Хасан-бека, говорит и ходатайство Никитина о возвращении товаров, выброшенных на берег при крушении тверского судна под Тарками.

Выход Афанасия Никитина в Каспийское море

Первое плавание Афанасия Никитина по Каспийскому морю совершалось от Астрахани до Дербента. Судя по тому, что Василий Папин ожидал караван в Дербенте, встреча была назначена заранее. Тем же путем, вероятно, купцы собирались вернуться обратно. Однако нападение под Астраханью и дальнейшие события перевернули все планы, а для Никитина послужили толчком ко второму плаванию через Каспийское море — от Баку до Мазендерана.

По выходе судов из устья Волги их ожидала другая беда — разбушевалась морская стихия. «А въстала фуртовина на море,— пишет Никитин, употребляя словечко, вошедшее в морской жаргон со времен крестовых походов,— да судно меншое разбило о берег» (34).

Никитин называет Каспийское море привычным, хорошо известным по летописям именем — Хвалынское, а также одним из местных названий — Дербентским. Однако наряду с этим в ходу были и другие наименования, образованные от мест, лежащих на побережье: Гилянское, Хорасанское и др. В Европе оно было известно как Бакинское (значение Баку как морского порта росло). Персидские море-» ходы называли море Кульзумским. На ошибочность этого названия обращал в XIV в. внимание персидский ученый Хамдаллах Казвини. Географы, писал он, называют этим именем Красное море. Но местные мореходы не читали Хамдаллаха Казвини.

Из-за бурь на Каспии корабли теряли курс или разбивались о скалы. Дженкинсон, вышедший из Астрахани 15 июля, был встречен у берегов Ширвана бурей, которая! продолжалась семь дней. «И носило бусу на море 8, а в 9 день, июня в 26 день, опять погодьем принесло... на бусово пристанище»,— говорится в русском статейном списке XVI в. «И пошли с волского устья на море августа в 4 день,— читаем в другом статейном списке того же времени,— и носило бусу морем меж Бакы и Дербени и туркменсково пристанища и Асторохани и гилянские земли семь недель и к Баке и к Дербени приносило блиско» 18.

Тверское судно разбилось под Тарками, почти у самых владений ширваншаха Фаррух Ясара, и потерпевшие кораблекрушение попали, что называется, из огня да в полымя. «Ход в малых судех нужен [опасен] там,—писал еще столетие спустя Федот Котов,— где погодою прибьет к берегу струг, ино емлют с них, с торговых людей, в Дербени и в Тарках великие пошлины, а к пустому месту прибьет, ино усминского князя да каидатьского (люди) торговых людей побивают и животы емлют...»  Тарки стояли у подножия гор, от моря с версту.

«А тут есть городок Тархи,— читаем в записках Никитина,— а люди вышли на берег, и пришли кайтаки да лю-, дей поймали всех» (34). Люди кайтакского уцмия (у Никитина — князя) действовали по древнему береговому праву, когда вынесенное бурей на берег считалось собственностью владетеля побережья. Никитин встретился с потерпевшими спустя некоторое время и мог услышать их рассказ, но возможно, он и сам видел, как все произошло, с посольского судна, которое не смогло подойти к берегу. «И пришли есмя в Дербенть»,— пишет Никитин. Чтобы проделать путь от Дербента до Астрахани, Контарини, также попавшему в бурю, понадобилось 24 дня.

Дербент, прозванный «Железные ворота» (Темир-ка-пы), так как прикрывал проход между морем и Кавказскими горами, в XV в. находился в упадке. По образному описанию Котова, город «стоит одним концом на горы, а другим концом в море. А длиною в горы болпш трех верст, а поперег города сажен с триста, и поперег города перегорожен каменными стенами в дву местах, ино станет три городы» 20. Город, писал Контарини, был окружен крепкими стенами, но в нем так немного людей, что едва ли шестая часть всего пространства, находящегося . под горою по направлению к цитадели, заселена; со стороны же моря все здания почти разрушены21. Таким был Дербент, когда туда пристал Никитин. Местные владетели оказались не в состоянии поддерживать укрепления города и портач и купеческие корабли стали предпочитать более удобную естественную гавань Баку. Положение не изменилось и к началу XVII в. «А Дербень,—передает свое общее впечатление Федот Котов,— город каменной, белой, бывал крепок, токо нелюден» 22.

В Дербенте, входившем во владения Фаррух Ясара (1462—1500 гг.), произошла наконец встреча с московским посольством. Выяснилось, что Василий Папин благополучно прошел Волгой и Каспием. Здесь, в Дербенте, он ожидал Хасан-бека, чтобы вместе с ним следовать ко двору ширваншаха.

«И ту Василей поздорову пришел, а мы пограблены»,— записал Никитин. Поэтому он тут же обратился к обовйи послам, что «есмя с ними пришли, чтобы ся печаловал о людях, что их поймали по Тархи кайтаки» (34). Против берегового права Никитин использовал посольское право: раз московские и тверские купцы следовали в караванЬ посла, значит, можно требовать освобождения обращенных в рабство пленников и возвращения товаров, Надо сказать, что русское право уже в X—XIII вв. предусматривало по договорам помощь иностранным купцам во время несчастных случаев на море и наказание за преступления, совершенные по отношению к потерпевшим кораблекрушение. Ширванский посол нанес визит правителю Дербента. «И Асанбег  печаловался,— пишет  Никитин,— и  ездил  на гору к Булат бегу», т. е. в ту самую цитадель, о которой упоминает Контарини («замком на горе» называет его Барбаро). Правитель города Булат-бек не мог сам обратиться к главе соседнего владения и потому отправил скорохода к Фаррух Ясару с известием, что «судно русское розбило под Тархи, и кайтаки, пришед, людей поймали, а товар их розграбили». Фаррух Ясар, инициатор посольства в Москву, внял ходатайству и немедля обратился к кайтакскому уцмию, своему родственнику, с просьбой освободить пленных, вернуть товары и пропустить их в Ширван, так как следовали они к  нему, ширваншаху.  При этом Фаррух Ясар обещал оказать  любую  дружескую  услугу  своему соседу.

«Того же часа,— пишет Никитин о шнрваншахе,— послал посла к шурину  своему  Алильбегу, кайтачевскому князю...» Далее путешественник передает содержание послания Фаррух Ясара уцмию Халил-беку, проявляя хорошее знание русских   дипломатических грамот, в   стиле которых и дает свой перевод: «...Судно ся розбило под Тархи, и твои люди, прижгед, лтодей поймали, а товар их пограбили; и ты, чтобы меня деля люди ко мне прислал и товар их собрал, занже те люди посланы на мое имя; а что будет тебе надобе у меня, и ты ко мне пришли, и яз тебе, своему брату, не бороню, а те люди пошли на мое имя, и ты бы их отпустил ко мне до!роволно меня деля» (35). В Троицком списке «Хожения» вслед за словами «своему брату» следует «за то не стою», т. е. ни перед чем не постою. Кроме того, здесь сказано: «судно ся мое». Даже если это добавление редактора списка, из контекста видно, что ширваншах рассматривал судьбу всего каравана как затрагивающую его суверенитет.

Получив послание Фаррух Ясара о русском корабле, уцмий распорядился отпустить пленных из Тарков, но товары не вернул. «И Алильбег того часа отослал людей всех в Дербент доброволно,— пишет Никитин,— а из Дербенту послали их к ширванши в орду его, коитул» (12). Тюркское «койтул»— то же, что «орду», т. е. ставка правителя. Путешественник наряду с известным читателю передает и местный термин. Все это время Никитин ждал потерпевших кораблекрушение; и только когда выяснилось, что правитель города ничем больше им помочь не может, отправился вместе с московскими и тверскими купцами в ставку Фаррух Ясара.

Дважды ограбленные, потерявшие корабль, купцы надеялись на поддержку ширваншаха. Окрыленный первой победой — возвращением своих товарищей из рабства, Никитин вновь выступает ходатаем перед местной властью, но терпит неудачу.

Описание поездки к Фаррух Ясару, как и всего пребывания в Персии, вплоть до приезда Никитина в Ормуз, сохранилось только в Троицком списке «Хожения». «А мы поехали к ширъванше во и коитул и били есмя ему челом, чтобы нас пожаловал, чем дойти до Руси. И он нам не дал ничего, ано нас много» (12). Высказывалось предположение, что богатые дары Ивана III пропали под Астраханью, и в виду этого посольство Папина успеха не имело. Потеря кречетов, которых вез Хасан-бек, конечно, могла быть чувствительна для Фаррух Ясара, однако, надо полагать, Василий Папин тоже приехал не без дипломатических подношений. Во всяком случае мы вскоре видим в Ширване нового посла Ивана III Марко Россо. Широкий круг его знакомых в Шемахе и хороший прием отмечен Контарини, ехавшим с этим посольством в Москву. Но была и другая причина для отказа в предоставлении средств Никитину и его спутникам. Купеческий караван, прибывший из Руси в 1468 г., попал в самый разгар крупных политических событий в Закавказье, в перерыв между двумя войнами, которые вел Узун Хасан Ак-Коюнлу.

Первая из них завершилась полной победой главы «бе-лобаранных» туркмен Хасан-бека, по прозвищу Узун Хасан (Длинный Хасан), овладевшего территорией Персии и частью Малой Азии. В ноябре 1467 г. произошло рёшающее сражение, в котором на Мушской равнине, в Армении, был убит Джеханшах Кара-Коюнлу, глава «чернобаранных» туркмен.

Вторая война связана с вторжением в Азербайджан союзника побежденного шаха, тимуридского султана Абу-Саида, которому в свое время Джеханшах вынужден был уступить Хорасан. Абу-Саид выступил под предлогом помощи сыновьям погибшего Джеханшаха. Однако войско Абу-Саида было окружено в Муганской степи армиями Узуна Хасана и его союзника Фаррух Ясара. Плененный Абу-Саид был обезглавлен в феврале 1469 г. по приказу своего соперника Мухаммед Ядигара, которому он был выдан победителями..

«Везде булгак встал,— гласит летописный текст рассказа Никитина,— князей везде выбил. Яншу мырзу [Джахан-шах, в просторечии — Янша] убил Узосан бег [Узун Хасан-бек], а Султамусяитя [султан Абу-Саид] окормыли, а Узу-осан бек на Ширазе сел и земля не скрепила, а Едигерь Махмет [Мухаммед Ядигар], а тот к нему не едет, блюдется...» (46).

Как видим, Афанасий Никитин рассказывает об обеих войнах, а также о трудностях, с которыми столкнулся Узун Хасан после победы над Джеханшахом и Абу-Саидом. Но так как считалось, что путешественник появился в Прикаспии в 1466 г., то выходило, что он узнал о них, уже находясь в Индии. В действительности, в 1468 г. он находился в Азербайджане, а в 1469 г.— в Мазендеране, на южном берегу Каспийского моря, к востоку от Гиляна. Здесь он и услышал версию о том, что Абу-Саид был «окормлен», т. е. отравлен. Значит, когда Василий Папин и Хасан-бек прибыли в Шемаху, ширваншах выступил в поход против вторгнувшегося Абу-Саида. Вот почему Фаррух Ясар находился в военном лагере (койтул), куда и вызваны были русские купцы.

Потерпевшие «розошлися, по словам Никитина, кои куды: у кого что есть на Руси, и тот пошел на Русь; а кой должен, а тот пошел куды его очи понесли, а иные осталися в Шамахее, а иные пошли роботать к Баке» (12—13). Никитин вернулся, было, в Дербент, но затем пошел в Баку и оттуда морем отплыл в Мазендеран.

Цель путешествия Афанасия Никитина

Какова же была цель путешествия Афанасия Никитина, когда он покидал Тверь? Собирался он толька в Азербайджан или это было началом путешествия в Индию? Первоначальной целью торговой поездки Афанасия Никитина было, по-видимому, Закавказье. Сюда направляются р§а — московское и ширванское — посольства, к которым присоединились тверские купцы во главе с Никитиным. И именно здесь, после двух катастроф, когда Никитин потерял все свое имущество, он принял решение ехать в далекую Индию.

«Аз же от многыя беды поидох до Индеи,— записал Никитин,— занже ми на Русь пойти не с чем, не осталося товару ничево» (23). Признание это содержится в тексте при описании пребывания путешественника в Индии. Оно важно и в другом отношении.   Исследователи были твердо убеждены, что Никитин вез товары, взятые в долг. Они исходили из того места записок, где путешественник говорит о пребывании в Закавказье: «у кого что есть на Руси, и тот пошел на Русь; а кой должен, а тот пошел куды его очи понесли... А яз пошел к Дербента...». Так Никитин попал в категорию разоренного должника, над которым нависла угроза закабаления, если бы он не смог по возвращении оплатить стоимость взятых в долг товаров.

Законодательство той эпохи свидетельствует о широком распространении кредита как в денежной, так и в товарной форме. Судебник 1497 г. в статье «О займех», восходящей к нормам Русской Правды, предусматривает случай, когда купец берет чужой товар или деньги, отправляясь в торговое путешествие. Согласно Русской Правде (статья: «Аще который купец истопиться»), решение, как поступить с купцом, по вине которого пропали деньги или товар, зависело от кредитора: «...како любо тем, чии то товар, ждут ли ему, а своя им воля (т. е. дадут ли возможность выплачивать долг постепенно.— Л. С.) продадять ли, а своп Им воля» 23. Если же товар погиб в результате кораблекрушения («истопится»), военных действий или пожара («любо рать возметь, ли огнь»), должник уплачивал кредитору стоимость товара или возвращал без процента взятые деньги. Год работы в пользу кредитора засчитывался за полгривны.

Судебник 1497 г. отменял решение вопроса о виновности купца кредиторами, требуя боярского расследования. В положительном случае дьяк великого князя выдавал полетную грамоту, дающую право платить «от лета», т. е. погодно, в рассрочку; купец, признанный виноватым, подлежал продаже «головою»24. Были ли оба изменения новой нормой или закрепляли уже сложившуюся практику, одно оставалось неизменным — долг должен был быть возмещен. Никитин сообщает, что среди его спутников были и такие, кто подпадал под последнюю категорию («кой должен»), но сам он к ним отнесен быть не может. «Занже ми на Русь пойти не с чем, не осталось товару ничего»,—пишет Никитин. Ему «не с чем» возвращаться сразу на Русь, это верно, однако не потому, что он взял товар в долг, а потому что вложил в это торговое предприятие и потерял все свое имущество.

Если исключить верхушку купечества — гостей (некоторые из них имели земельные владения, что сближало их с феодальной знатью), то нам известны такие категории, как купец и торговые люди. Гости, крупные купцы выступали кредиторами князей, давали товары в долг другим купцам; из них выходили дьяки. Афанасий Никитин не пишется с «вичем», хотя и добавляет имя отца, но он и не употребляет уменьшительной формы своего имени, обычной для мелкого купечества. Летописец, проводивший расспросы, называет Никитина именно «купцом» в отличие от «гостей», которые привезли записки путешественника.

Мы знаем, что Никитин мог позволить себе приобрести книги, а они стоили немалые деньги; возможно, он еще и совладелец приобретенного в Твери судна. Так что путешественник был не лицом, взявшим товар в долг, а из купцов средней руки. В Персии он приобретает коня, который с перевозом и содержанием в течение года обошелся ему в 100 руб.

Его материальное положение, а также знание восточных языков объясняют, почему он оказался старшим среди тверских купцов («яз с товарищи»). Об этом свидетельствует и вся его деятельность на территории Русского государства и во владениях ширваншаха. Именно он является к наместникам в Костроме и в Нижнем Новгороде; он ходатайствует за попавших в плен перед послами в Дербенте и перед ширваншахом по прибытии в его ставку. Все это говорит об обоснованности предположения, что Афанасий Никитин действовал в качестве «головы» купеческого каравана, обязанного представительствовать перед местными властями.

Фигура «головы» купеческого каравана хорошо известна по русской дипломатической переписке. Во главе торговых караванов, направлявшихся в Крым из Москвы, мы видим крупных купцов, «гостей великого князя». Но и караваны, присоединявшиеся к очередному посольству, были значительными по своей численности: в них входили десятки, а иногда и более 100 купцов. Общая стоимость товаров составляла не менее 1,5—3 тыс. руб. В караване, следовавшем в Шемаху, насчитывалось не более двух десятков русских купцов, поэтому не удивительно, что возглавляет его «купец», а не «гость».

Посольские дела открывают нам структуру купеческого каравана, а это позволяет найти объяснение одной любонытной загадке. Исследователи не раз обращали внимание на   никитинское  выражение о купцах, находившихся на меньшем судне после выхода в Каспийское море: «6 моск-: вичь да 6 тверичь». Пытались рассматривать эту формулу и с политической и с литературной точек зрения: то ли Никитин указал на паритетный характер представительства купцов, то ли дал символический образ совместного предприятия.

Можно было бы предположить, что речь идет о торговых товариществах, в которых участвовали как родственники, так и чужие друг другу люди. «Складничество», хорошо известное в торговле Руси с Крымом, проходя через века, находит отражение в Уложении 1649 г. Но товарищества эти были невелики; как видно из нормативных актов и дипломатической переписки — два — четыре человека. Между тем из переписки мы узнаем и об обычной организационной единице, составлявшей купеческий кара-Ван. Эта более мелкая единица, получившая название «котел», сохранялась и по приезде купцов на место, когда самый караван уже распадался: «...а как в Кафу придут, будет русаков 5—6 в одном котле» 25. Это число фигурирует в посольских делах постоянно.

Итак, часть купцов, «у кого что есть на Руси», отправились в обратный путь, вероятно, с Василием Папиным. Никитин не говорит о времени и способе их отправки, но долго в Ширване они задержаться не могли, так как до конца того же года Папин уже вернулся в Москву.

Последним городом Азербайджана, который посетил Афанасий Никитин перед поездкой в Персию, был Баку. В связи с развитием Волжско-Каспийского пути значение Баку сильно возросло, город стал главным портом Каспийского моря. Подробное описание крепости и города времен Афанасия Никитина находим у географа Абдаррашид ал-Бакуви, писавшего на арабском языке и жившего в Баку, о чем говорит заключительная часть его имени. Море доходило до стен и башен крепости, невдалеке находилась соборная мечеть. Вокруг города лежала бесплодная земля; фруктовые сады располагались на северном берегу Апшеронского полуострова. До 200 харваров нефти — для освещения и военных целей — вывозилось из Баку морем. Вывозили соль, добываемую из озер Апшерона. Торговал город и привозными товарами, преимущественно шелком. Неподалеку от города, в армянском селении было налажено производство извести. От времени Халил-Улле I, предшественника Фаррух Ясара, сохранились до наших дней дворец, диван-ханэ — судилище, окруженный террасой двор ниже уровня земли, где производились казни, мечеть и мавзолей ширваншахов.

Никитин пишет о наиболее поразившем его явлении — горящих над землей нефтяных факелах: «огнь горить не-угосимы» (13). Пламя выходящего из недр природного газа было, говорят, видно далеко до подхода к городу. Но это не единственное, как полагают, что записал Никитин о Баку. «Сильно вар... в Баке»,—замечает Никитин, сравнивая позднее жару этих мест со зноем в Ормузе; «да в Шамахее пар лих» (24). Испытать на себе эти особенности здешнего климата Никитин мог в августе — сентябре, что соответствует примерному определению времени его путешествия по Волге. На переписку властей и возвращение пленных ушел приблизительно месяц, так что в октябре Никитин мог быть уже в Мазендеране.

Во времена Никитина Баку был одной из резиденций ширваншахов, столицей Ширванской земли была Шемаха. «Кругом города ров и ворота железом обиты, а посад и ряды, и карамсараи [караван-сараи] стоят за городом»,— писал Федот Котов 26.

Согласно венецианцу Иосафату Барбаро, современнику Никитина, в городе было от 4 до 5 тыс. домов, т. е. около 20 тыс. жителей. «А товары,— писал Котов,— в Шемахе всякие, и шолков много крашеного и сырцу, а шолк в Шамахе красят, а сырой шолк родитца около Шамахи по деревням» 27. Вывоз шелка в Европу, о чем пишет Контарини, известен был уже за два столетия до того.

Исследователи расходятся во мнениях, побывал ли Никитин в Шемахе или только в ставке Фаррух Ясара. Судя по фразе «осталися в Шамахее», часть купцов, включая Никитина, в Шемахе побывала. Последующая фраза «а яз пошел к Дербенти, а из Дербенти к Баке...» говорит лишь о том, что Никитин в отличие от своих спутников не остался в Шемахе, но и не сразу направился в Баку, как те, которые туда «пошли роботать». Он вернулся в Дербент. Путь от Дербента до Шемахи обычно занимал шесть дней езды на верблюдах или лошадях. Дорога шла между горами и берегом моря: три дня до Шабрана степью и три дня —высоко в горах. Вторичное посещение Дербента не отмечено на картах путешествия Никитина, между тем оно свидетельствует о какой-то цели, прямо им не названной.  Мы знаем, что из Азербайджана Никитин отправился в Персию морем. Может быть, для того чтобы пересечь Каспий, Никитин и решил вернуться в Дербент? Город был ему уже несколько знаком, да и о русских купцах, принятых под защиту ширваншаха, знал правитель Булат-бек. Однако близились сроки окончания навигации, прежде всего в северной части Каспия. Поэтому не удивительно, что попытка оказалась неудачной и путешественник церебрален в более южный и более крупный порт, где возможность отплытия в сторону Мазендерана была большей. Контарини, очутившись в Дербенте в ноябре, вынужден был остаться зимовать и смог выйти в море только в апреле. Как ни краток Никитин в этой части своих записок, останься он в Ширване до весны, он отметил бы столь долгую остановку, как сделал это при описании своего пути до Персии.

Перед Никитиным была возможность идти проторенными путями, но он отверг эту возможность. Он мог остаться вести торговые дела в более знакомых областях Персии или Турции, а он отправляется через Индийский океан. Чем дальше в глубь средневекового Востока, тем вышо была прибыль купца, но тем выше был и риск. Что же толкнуло Никитина в неизвестные дальние страны — жажда прибыли или любознательность? Да и возможно ли заглянуть в душу человека, жившего цять столетий назад? Сам факт появления его записок и их содержание подсказывают нам, что не одно только желание приобрести дорогой товар руководило Никитиным.

Караванные пути от Шемахи вели на юг, в глубь Персии, на Исфахан, а через Ардебиль и Тебриз — в Турцию на Константинополь. Придя в Ардебиль, Афанасий Никитин мог продолжить путешествие вплоть до Персидского залива, а мог повернуть в сторону Черного моря. Никитин выбрал Персию, потому что решил идти в Индию. Не удобнее ли было ехать дальше сухим путем, чем морем? Но путь из Шемахи в Ардебиль лежал через Муганскую степь, куда, как мы уже знаем, направлялись три армии — Абу-Саида, Узуна Хасана и Фаррух Ясара. Теперь понятно, почему Никитин, направляясь в Персию, предпочел морской путь сухопутному. Кончилось путешествие в Закавказье. Начался персидский этап путешествия, который привел Афанасия Никитина к Индийскому океану.

Примечания:

1 Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836, т. 1, с. 194.
2 Герберштейн, с. 112.
3 Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; Л.: Соцэкгиз, 1935, с. 43.
4 ПРП, вып. 3, с. 171—172.
5 ААЭ, т. III, № 180.
6 ПРП. М.: Госюриздат, 1957, вып. 6, с. 47.
7 Герберштейн, с. 89—90.
8 Кунин К. И. Путешествие Афанасия Никитина. М.: Географиздат, 1947, с. 10.
9 Сб. РИО. СПб., 1884, т. 41, с. 313.
10 Памятники дипломатических сношений Московской Руси с Персией (далее: Памятники). СПб., 1890, т. 1, с. 368, 370.
11 Хожение купца Федота Кото-ва в Персию. М.: Изд-во вост. лит., 1958, с. 30 (далее: Котов).
12 Книга Большому чертежу. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950, с. 143.
13 Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой орды. СПб., 1884, с. 303.
14 Заходер В. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М.: Наука, 1967, т. 2, с. 166-172. 
15 "Барбаро и Контарини, с. 157, 220. '" Котов, с. 31—32.
17 Сб. РИО, т. 41, с. 322, 405.
18 Памятники, т. 1, с. 452.
19 Котов, с. 34.
20 Там же.
21 Барбаро и Контарини, с. 216.
22 Котов, с. 34.
23 ПРП. М.: Госюриздат, 1952, вып. 1, с. 114. « ПРП, вып. 3, с. 355. » Сб. РИО, т. 41, с. 155, 162, 235.
26 Котов, с. 35.



Реклама